12 глава
Джамиля была совершенно не в силах совладать с собой, растворившись без остатка в бездонном омуте любви к молодому человеку, которого она любила всем сердцем, каждой клеточкой своей души. Его образ, казалось, был высечен в её сознании, каждая черточка лица, каждая улыбка, каждый взгляд. В её памяти до сих пор живо отзывалась неповторимая манера его речи, тот особенный, нежный тон, с которым он произносил её имя, заставляя сердце замирать. Она помнила, как он провожал её после школы, его взгляд, полный безмолвного обожания, который не замечал ни одной другой девушки, кроме неё одной. Эти воспоминания, некогда согревающие душу, теперь лишь раздирали её изнутри, не давая покоя.
Она не могла бороться с нахлынувшими чувствами, которые подобно мощному потоку уносили её прочь. Всю ночь, сгущаясь от темноты до первых проблесков рассвета, до самого азана на утренний намаз, Джамиля безутешно плакала. Её подушка, пропитанная слезами, была немым свидетелем глубокой скорби. В эту ночь телефон, источник её страданий и, возможно, надежд, был строго конфискован её собственной матерью, чье сердце разрывалось между гневом и отчаянной тревогой за дочь.
Но несмотря на эту немую ссору, на всю боль, которую причиняла ей замкнутость дочери, материнская нежность брала верх. Мать, преодолевая свою обиду, тихо позвала Джамилю на ужин, надеясь хоть немного отвлечь её. Но та лишь едва шевельнулась, отказавшись от еды. "Не хочу, я хочу спать", — прошептала она, пытаясь скрыть истинную причину своего состояния. "Плохо себя чувствую". О, сколь же велика милость Всевышнего Аллаха, сотворившего матерей столь мягкими и любящими! Несмотря на горечь и, порой, ложь, которую дети невольно или сознательно приносят в их жизни, материнские сердца неизменно остаются открытыми и полными нежности по отношению к своим чадам. Именно это и происходило в их доме.
Когда наступило время намаза, девушка провела его в глубоком уединении, её лицо было мокрым от слез. Вся её душа изливалась в мольбах к Всевышнему, она просила Его о помощи и поддержке, ибо впервые в жизни столкнулась с такой глубокой и всепоглощающей бедой, не зная, как с ней справиться. С этими не высохшими слезами на глазах, но с натянутой улыбкой, скрывающей внутреннюю бурю, Джамиля отправилась в школу утром, ничего никому не говоря.
Молодой человек, не зная о её решении, каждый день появлялся у школы, с надеждой отыскать её среди толпы учеников. Но Джамиля, ускользала, прячась, пока он не уходил. Как только он исчезал, она, убедившись в его отсутствии, сама покидала укрытие. Телефон, который был возвращен, оставался нетронутым, символизируя её отказ от прошлого. Она избегала его с такой стремительностью, с такой отчаянной решимостью, что вскоре он перестал появляться.
Школа, слезы, ночи без сна, дни, полные грусти – так текли ее дни, словно однообразный, болезненный цикл, до того самого момента, когда наступил самый долгожданный, самый переломный момент в её жизни: выпускной. Кульминация школьных лет, обещание новых горизонтов, знаменующее конец одной главы и начало совершенно новой. Это был, воистину, самый желанный момент.
***
Наступил день, который должен был стать кульминацией многих лет усердия, день, долгожданный не только для меня, но и, как мне всегда казалось, для моей мамы. Однако для меня он обернулся горьким разочарованием. Мамы не будет рядом. Причина в том что, я не смогла добиться красного диплома, не завоевала золотую медаль. Эту честь, к моей безмолвной боли, получил кто-то другой. Да, именно Амирхан Исаев – тот, кто, несомненно, добился своей цели. А я... чего добилась я?
Я стояла перед зеркалом, машинально нанося макияж, пытаясь придать лицу хоть какое-то подобие праздничности, что казалось мне сейчас нелепой пародией на радость. В это время из кухни доносился разгневанный голос мамы. Её слова, полные обиды и разочарования, обрушивались на меня шквалом упреков:
— Я никуда с тобой не пойду! Слышишь? Никуда! Потому что ты ничего не добилась! Ничего! Посмотри на других детей! Они учатся, стремятся к чему-то, добиваются результатов. А ты сидишь в телефоне! Когда придёшь домой, отдай телефон мне в комнату. Он тебе не нужен, если ты не знаешь, как им пользоваться! Я лишь молча слушала, стиснув зубы, изо всех сил пытаясь удержать себя в руках, не дать слезам хлынуть наружу, не показать ей, как глубоко проникают её слова. А она, не унимаясь, продолжала свою тираду, лишь подливая масла в огонь моей и без того измученной души: — Из-за чужого парня, ты упустила этот диплом! Из-за парня, который сбил тебя с истинного пути!
Каждое её слово вызывало во мне острую боль самопрезрения. Особенно больно было слышать напоминание об Исламе, о человеке, от которого, как я до сих пор чувствовала, мне вряд ли когда-либо удастся окончательно отказаться. Его образ, его смех, его взгляд, всё это жило внутри, и теперь, когда мать озвучила это, казалось, я снова переживала каждую минуту нашей с ним истории. После этого горького монолога я надела обувь, движения были отрывистыми и механическими, и с ощущением полнейшего опустошения вышла из дома. Мне вслед неслась новая волна материнских упреков «Неблагодарная! Мы в тебя столько вложили! Тебе не видать университета!»
Да, возможно, мне его и не видать. Но на то воля Всевышнего, смиренно подумала я. Ах, если бы только мама знала, как сильно всё это надоело мне, как губительно сказывается на мне каждая ее фраза, каждое её разочарование. Если бы можно было вернуть время вспять, я бы ни за что не позволила себе потеряться, я бы сосредоточилась исключительно на учебе, не отвлекаясь ни на что и ни на кого. Но сегодня я здесь, на выпускном, на мне серая лента, которая так точно отражает мое внутреннее состояние.
Я стояла, словно столб, посреди всеобщего ликования. Вокруг меня девушки смеялись, обнимались, их лица светились неподдельной радостью, но меня это абсолютно не касалось. Ничего из происходящего не вызывало отклика в моей душе. Я стояла рядом с Жарадат, погруженная в свои бесконечные мысли, размышляя обо всем на свете, о прошлом, настоящем и неопределенном будущем. Она, кажется, не понимала, о чем я вообще думаю, настолько глубоко я была погружена в себя. Это был самый ужасный день, которого я совершенно не ожидала. Я представляла его совершенно иначе. В моих мечтах я видела себя рядом с мамой, видела, как мы смеемся, как фотографируемся вместе с одноклассницами и их матерями, которые теперь радостно обнимали своих дочерей. А у меня в руках даже телефона не было, чтобы запечатлеть этот день, который оказался таким далеким от моих фантазий. Я действительно ничего не добилась. Я попросту потеряла драгоценное время. И почему я училась с первого класса на отлично, почему так внезапно сбилась с пути именно в одиннадцатом классе? Я так горько сожалела обо всём. Этот день прошел для меня в серых тонах, словно под вуалью печали. Шарики, музыка, дети, рассказывают стихи, – всё это было фоном для моего одиночества. Я стояла сзади всех, стараясь быть незаметной, чтобы меня никто не увидел, чтобы не пришлось объяснять свою грусть. Всем вручали грамоты, и вот, наконец, мне тоже протянули одну – за хорошую учебу. Не за отличную. Мои руки дрогнули, когда я взяла ее, и слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули из глаз. За хорошую учебу... Я не хотела этого, почему мне дали именно это? Я так мечтала держать в руках грамоту за отличную учебу, заслужила ли я её? Нет. Я сбилась с пути. Не надо было так поступать. В конце концов, в этом не было вины учителей. Я пыталась успокоить себя, но боль от несбывшихся надежд не утихала. После церемонии нас всех позвали в класс для последнего прощания. И что сделала я? Конечно же, ушла. Просто так, не прощаясь с классом, я отправилась домой. Потому что меня это абсолютно не радовало. Ни черта.
Вечер принес с собой не облегчение, а лишь новую волну напряжения, сгустившуюся в воздухе нашего дома. Ссора, предсказуемая и неизбежная, разгорелась вновь, и её причиной была я. Отец, по всей видимости, не мог понять истинных мотивов материнской злости. В нашей культуре, в адабе нашего дома, говорить с ним о таких вещах, как молодые люди, считалось крайне бестактным, почти неприличным. Мать же, движимая, как я знала, своей глубокой обеспокоенностью и, возможно, гийра – защитной ревностью за честь семьи и мое благополучие, видела в моих несчастьях лишь последствия влияния того парня, который, по ее твердому убеждению, сбил меня с истинного пути. Но разве не бывает так, что люди встречаются и расходятся? Разве это не часть жизненного кадара? В чем же заключалась моя истинная вина, я не могла понять.
— Почему ты получила грамоту за хорошую учебу? — Голос отца, обычно спокойный и размеренный, прозвучал неожиданно резко, с нотками нарастающего гнева. Он стоял передо мной, его взгляд требовал ответа, но я не могла поднять глаз. Мать, словно невольная свидетельница назревающей драмы, стояла чуть поодаль, ее глаза метались между отцом и мной.
Я же стояла, вжав голову в плечи, уставившись в пол, не смея взглянуть ему в глаза, ощущая себя ничтожной и выскобленный.
— Я к тебе обращаюсь! — Громкость его голоса возросла ещё больше, и этот непривычный гнев, исходящий от обычно рассудительного отца, заставил меня потерять ощущение реальности. Я забыла, где я – на земле или на небесах, мир вокруг меня сузился до одной лишь этой кричащей фигуры. — Разве к этому ты шла? Мы с твоей матерью для чего трудились, ночи не спали, надежды возлагали? А? Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают!
Впервые в жизни мой отец кричал на меня, и причиной тому были мои оценки. Это было невыносимо. Я дрожала всем телом, меня охватил внутренний жар, и слезы, которые я так старательно сдерживала весь день, хлынули сами собой, горячими ручьями по щекам. В этот момент вмешалась мать, её слова, возможно, были попыткой смягчить гнев отца, но они лишь добавили масла в огонь моего отчаяния. — Да куда же ты поступишь теперь? Вообще!
Отец, казалось, немного успокоился, но в его словах прозвучал холодный, почти жестокий сарказм, который ранил глубже крика. — Не надо учиться девушке! Сама видишь, она просто там гуляла в коридорах, вместо того чтобы учиться. Ещё и в университете будет этим заниматься, если мы её туда отдадим.
— Но надо же куда-то её пристроить, — с тихой надеждой возразила мать.
— Надо, — отрезал отец. — В швейную. Туда её, там её место! — Он произнес это с такой язвительностью, что мне стало невыносимо стыдно и больно. — Получила она за хорошую учебу, — закончил он свою речь, и, не дожидаясь ответа, решительно направился в свою комнату, оставляя меня наедине с матерью и этим обжигающим позором.
Мать повернулась ко мне, её лицо выражало глубокое разочарование, смешанное с упреком. — Вот видишь, даже отца разозлила! Теперь он кричит на меня из-за тебя! — И, словно стараясь дистанцироваться от меня и моего позора, она тут же ушла в свою комнату, оставив меня одну в опустевшей гостиной.
Я стояла посреди комнаты, в абсолютной тишине, где эхом отзывались лишь вопросы, терзающие душу. Значит, ради оценок меня любили родители? Как так получилось? Почему со мной так поступают? Почему мама избегает меня? Почему, почему, почему? Эти вопросы бились в моей голове, пока я не оказалась в ванной, глядя на свое заплаканное лицо в зеркале. Не драматизирую ли я? Действительно ли мне так больно, или я просто преувеличиваю?
Осознав всю тяжесть своего состояния, я направилась в комнату. Взяв омовение, я очистила не только тело, но и душу, готовясь к разговору с Тем, Кто Единственно может понять и утешить. Я пала на молитвенный коврик, и слезы, которые вновь хлынули из глаз, были уже не слезами стыда или отчаяния, а слезами искренней мольбы. Я плакала, изливая свою душу Создателю, произнося дуа, поднимая свои руки к небесам и прося у Всевышнего Аллаха успокоения для моей измученной души, сакины для моего сердца и примирения для моей семьи. С этими мольбами на устах, я уснула прямо на молитвенном коврике, предав себя полностью воле Аллаха, в надежде на Его безграничную милость и мудрость.
Stay tuned, more excitement ahead...