8 глава
Ислам.
Ночь опустилась на город, и часы показывали девять вечера. За окном неспешно накрапывал дождь, и его монотонный стук был единственным свидетелем моего усердия. С ощутимым усилием, словно отрывая часть себя, я стянул спортивные наушники, отложил в сторону пропитанные потом перчатки. Взял бутылку с водой, ощущая её прохладу в ладони, и жадно припал к горлышку. Каждая клеточка моего тела горела после изнурительной тренировки, пот ручьями стекал по вискам, спине и груди. Признаться, после таких занятий одолевает сильная лень даже дойти до душа. Еще тридцать отжиманий, — пронеслось в голове, — и на сегодня хватит.
Последний рывок во имя дисциплины и воли. Я опустился на пол, приняв упор лёжа. Каждый раз опускаясь и поднимаясь, я чувствовал, как напрягаются мышцы, как кровь приливает к вискам.
Мне отчаянно хотелось забыться в этом моменте, раствориться в физической усталости, чтобы хоть на мгновение заглушить внутреннюю боль.
Целый ворох проблем навалился на меня, давя на плечи невидимым грузом. Мобильный телефон был отключен, но внутри меня горело неутолимое желание дозвониться до неё, услышать её голос. Эта мысль, словно заноза, колола моё сердце: "Неужели я ей так противен, если она так решительно отталкивает меня?" С каждым отжиманием я пытался заглушить эту горькую мысль, концентрируясь на боли в мышцах, а не в душе. Я словно наказывал себя за эти чувства, за эту запретную тягу.
К тому же, отец... он заболел. Моё сердце сжималось при мысли о его недуге. Мой долг быть рядом с ним, поддерживать его, как он всегда поддерживал меня. Но сейчас я здесь, в своей комнате. Тренировка завершена. Отступив от пола после последнего отжимания, я позволил себе мгновение передышки, затем, собрав последние силы, направился в душ, смывая с себя пот и напряжение дня. После душа, не переодеваясь, я лишь накинул на себя свежую хлопковую майку. Открыв окно, я впустил в комнату прохладный, влажный воздух и свежий запах дождя. Я просто сел, прислонившись к стене, глядя в темноту за окном. Этот дождь... он неизменно возвращал меня к мыслям о ней, о той синеглазой девушке с длинными волосами и такой удивительно милой, искренней улыбкой, что могла бы растопить горы. Я чеченец, и нам, мужчинам, не подобает столь открыто проявлять такие глубокие чувства. Да и сам я никогда не стремился к подобному, всегда был сосредоточен на спорте и семье. Но сердце, кажется, не знает правил и традиций.
Я устремил взгляд в потолок, в одну неподвижную точку. Минуты текли, сливаясь воедино, пока усталость, физическая и душевная, не взяла своё. Я чуть заснул.
— Ислам! Ислам, вставай! — Голос мамы, полный нестерпимой тревоги, вырвал меня из забытья.
Она трясла меня за майку, её руки дрожали. — Вставай, сынок! Я мгновенно вскочил, сердце бешено колотилось в груди. Оглядывался вокруг, пытаясь понять, не сон ли это. Реальность оказалась куда более суровой, чем самый страшный кошмар. Мама, её лицо было искажено горем, набросилась на меня, её крупные слезы катились по щекам. — Вставай, сынок! Отца увозят, мне не разрешают идти с ним! Иди ты! Будь с ним!
В этот момент в комнату ворвалась Динара, моя сестра. Её лицо было бледным, глаза покраснели от слез.
— У отца инсульт случился! — воскликнула она, и эти слова обожгли меня холодом. Мой мир, казалось, начал рушиться.
Вскоре прибыла скорая помощь. В каком-то тумане, словно потеряв ощущение реальности, я следовал за ними, рядом с отцом. Мои силы иссякали, когда я смотрел на него, бледного, неподвижного. Врачи в машине скорой помощи отчаянно боролись за его жизнь, пытаясь вернуть его. Я видел эту картину впервые в своей жизни, и она была страшнее любого кошмара. В душе моей был ураган, я лишь молил Всевышнего, чтобы это оказалось всего лишь дурным сном, чтобы я проснулся и всё вернулось на свои места.
Больница. 02:00.
Я сидел, оцепеневший, на жёстком стуле у палаты отца. Меня не пускали внутрь. Коридор больницы был наполнен гнетущей атмосферой, давящими звуками: плачем, рыданиями и приглушенными стонами. Люди вокруг страдали, каждый со своим горем: кого-то увозили, кого-то привозили, израненных, потерявших близких, обездоленных. А я просто сидел, сосредоточившись на своем дуа (мольбе), шептал слова, прося Всевышнего даровать исцеление моему отцу, укрепить его. Внутри меня бушевал хаос, буря эмоций, но внешне я не мог показать своих чувств, словно превратившись в каменное изваяние. Телефон зазвонил — мама. Я не ответил. Пришло сообщение: "Что с отцом? Как он? Он жив?" Я коротко ответил "да" и, не в силах больше находиться в этом давящем коридоре, вышел на улицу, чтобы глотнуть холодного ночного воздуха. В этот момент каждый верующий осознает, что "сердца успокаиваются поминанием Аллаха" (Коран, 13:28), но порой эта истина проникает сквозь толщу боли не сразу.
03: 00.
Усталость всё же взяла своё, и я немного задремал, сидя на жестком стуле. Разбудил меня кто-то, легонько прикоснувшись к плечу. Я поднял голову, посмотрел на врача, и его слова, произнесенные тихим, но твёрдым голосом, пронзили меня:
— Ассаляму алейкум. Можете попрощаться с пациентом. Кем он вам приходится?
Я стоял, еле держась на ногах, ноги казались ватными, земля уходила из-под них. Раньше я никогда не понимал тех, кто потерял близкого человека, не мог по-настоящему постичь их боль. Но сегодня этот кошмар обрушился на меня со всей своей безжалостностью.
— Ва алейкум салам, — ответил я. Я пожал ему руку и, вошел в палату отца. Там никого не было. Пусто.
Я опустился на стул рядом с кроватью, взял его холодную руку, и позволил слезам, которые, казалось, никогда не покинут моих глаз, хлынуть потоком. Я плакал, как маленький мальчишка, у которого отняли самое дорогое, самое ценное сокровище. Слёзы текли ручьём, смывая все преграды, обнажая истинные чувства, что так долго прятал глубоко внутри себя. Никогда из моих глаз не вышли столько слез, как это случилось сегодня, сейчас.
— Отец! Отец, вставай! — кричал я, призывая его к жизни, хотя внутри уже понимал, что он ушел навсегда, что его душа уже встретилась со своим Создателем.
— Отец! Не оставляй нас! Отец... Я поднял его, обнял, и почувствовал лишь пустое, безжизненное тело, которое не сопротивлялось, а просто опустилось обратно на кровать. Это бледное, застывшее лицо причиняло невыносимую боль, было ужасно, до дрожи, смотреть на него.
— Отец, прошу тебя! Отец! — умолял я его, словно он мог меня услышать, словно мои слова могли вернуть ему жизнь. Отец, ты не умер, пожалуйста, борись за жизнь! Ты не умер! Отец! Отец! Пожалуйста! Пожалуйста! Вставай! Вставай! Я просидел так долго, пока меня не вывел врач. В коридоре я закрыл лицо руками, чтобы никто не увидел моих слез, и просто стоял так, прислонившись к стене, пытаясь собрать себя по кусочкам.
Через некоторое время за моей спиной послышались голоса, и появились наши родственники — дяди, тети, все в слезах, их лица выражали глубокое горе. Они спрашивали: — Он жив?
Врач тихо, с сочувствием в голосе ответил: — Умер. Инна лиЛляхи ва инна иляйхи раджи'ун (Поистине, мы принадлежим Аллаху, и к Нему мы вернёмся). Тело можно забирать для погребения.
Их плач усилился, смешиваясь с моими собственными, невыплаканными слезами. Я отвернулся, отошел в угол коридора, чтобы остаться незамеченным, чтобы никто не видел моей слабости, хотя это была не слабость, а величайшая боль. Издалека я видел, как мама опустилась на холодный пол. Она держала в руках платок и просто обмякла, её взгляд был устремлён в никуда, в пустоту, пока рядом с ней жена дяди, тетя,, пыталась утешить её, шепча слова поддержки. Всего двадцать дней назад я провёл с отцом, он был полон сил, радовался жизни, давал мне мудрые советы. Он говорил мне: "Помни, сынок, что Рай находится под стопами матерей, а уважение к отцу – это путь к довольству Аллаха." А теперь что? Как же он мог нас оставить? Это самый страшный сон, самое горькое пробуждение. Как говорил Посланник Аллаха (мир ему и благословение Аллаха) во время смерти своего сына Ибрахима: "Глаза проливают слезы, сердце скорбит, но мы не говорим ничего, кроме того, что угодно нашему Господу" (Бухари). Мои слёзы и скорбь были лишь проявлением великой любви и глубокой потери, принятием воли Всевышнего, но с невыносимой болью в сердце.
Когда весть о кончине отца Ислама обрушилась на семью, мир, казалось, остановился, погрузившись в глубокое оцепенение. Согласно благословенным предписаниям нашей религии, тело покойного было омыто с должным уважением, облачено в белый саван и подготовлено к последнему пути, а затем предано земле со всей почестью, как подобает мусульманину.
День похорон был пропитан безутешной скорбью. Дом был полон людей, чьи сердца были отягощены горем. Среди тихих молитв и скорбных вздохов звучали и безутешные крики, слезы прощания потоком текли по лицам, свидетельствуя о безмерной боли утраты. Вся умма, собравшаяся почтить память усопшего, молилась и читала дуа, прося Всевышнего о милости для его души и даровании терпения тем, кто остался.
Душа Ислама, казалось, покинула его тело вместе с душой отца. Он пребывал в состоянии глубокого оцепенения и растерянности, словно потерянный путник в бескрайней пустыне. Мир вокруг утратил свои краски, а привычные звуки превратились в неразличимый гул. Внутри царила невыносимая пустота, и он чувствовал себя лишенным опоры, потерявшим часть самого себя. Дни превращались в недели, но Ислам все еще не мог оправиться от потрясения. Он словно застыл во времени, не находя сил вернуться к обычной жизни.
Но его горе было лишь отблеском той безмерной печали, что охватила его мать, Седу. Она погрузилась в такое глубокое отчаяние, что полностью потеряла интерес к жизни. Седа отказывалась от еды и питья, ее тело истощилось, и близким приходилось буквально заставлять её принимать хоть немного пищи и воды, чтобы поддержать силы. Её разум был омрачен невыносимой болью, и она неустанно кричала, терзая себя обвинениями в смерти мужа, хотя в его уходе не было ни малейшей ее вины.
Это было неизбежное предписание Всевышнего Аллаха, Его воля, часть Его безграничной мудрости. Всевышний предопределил каждому свой срок на этой земле, и никто не может изменить того, что уже предписано. Инна лиЛляхи ва инна иляйхи раджиун.
— Воистину, мы принадлежим Аллаху, и к Нему мы вернемся, — эти слова должны были стать утешением, но горе Седы было настолько велико, что она не могла их принять, не могла найти в них облегчения.
Дом, который некогда был полон смеха и радости, теперь окутала давящая тишина. Каждый уголок, каждая вещь напоминали об ушедшем. Привычные звуки жизни исчезли, уступив место тяжелой, гнетущей пустоте. В сердцах каждого члена семьи поселилась горечь утраты, и каждый день был наполнен тоской по ушедшему, по его голосу, его присутствию. Лишь упование на Аллаха и вера в Его милость могли хоть немного облегчить эту боль и даровать надежду на встречу в Раю, иншаАллах, если на то будет Его воля.