S. S. S.

— Шедоу. Доброе утро.

— Что я делаю у тебя в кровати.

— Откуда я знаю? Спроси у своей нежной натуры. Любитель хентая.

— Я НЕ ЛЮБЛЮ ХЕНТАЙ!

— Очень заметно, ага.

Шедоу приоткрыл один глаз.

Зря. Очень зря.

Перед ним восстала великая картина безумного художника: на его коленях сидел Соник. Фактически Шедоу лежал — на спине, на кровати, с идеальной осанкой, которая куда-то исчезла за ночь — но это не отменяло фактов.

На Сонике была кофта. До колен. Огромная, серая, явно не его (чей? Шедоу не хотел думать). И рукава этой кофты свисали ниже пальцев — пальцев, которые Соник, кстати, поставил по обе стороны от Шедоу, чтобы не упасть на него. Лицо — сонное, расслабленное, без обычной хищной ухмылки. Зрачки — полумесяцы. Тонкие, изогнутые, почти прозрачные. Прекрасные.

Волосы взъерошены — синие пряди торчали во все стороны, неоновые голубые нити светились в утреннем полумраке. Это придавало Сонику вид домашний. Почти беззащитный.

Соник моргнул. Медленно, как сова на рассвете.

Шедоу не моргнул. Он забыл, как это делается.

Соник моргнул ещё раз. Шедоу завис.

— Ты... что, дурак? — Соник склонил голову набок, и его зрачки-полумесяцы блеснули. — Ты хоть дыши там.

— Я... дышу.

Он не дышал. Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках, а лёгкие, кажется, объявили забастовку.

«Только не слезай с меня, прошу, — подумал Шедоу. — Я умру. Но умру счастливым».

Соник протёр глаз рукавом. Потом второй. Потом посмотрел прямо в глаза Шедоу с выражением «ну-ну. А говорил не пялится» — и демонстративно встал с него.

Шедоу морально умер.

«Что за жизнь такая дерьмовая?» — подумал он, глядя в потолок, на котором ещё секунду назад было лицо с полумесяцами в глазах.

Соник ушёл в коридор. Босиком, в огромной кофте, которая волочилась по полу.

Раздался громкий «БАХ!». Что-то упало. Что-то разбилось. Кто-то выругался на японском так витиевато, что Шедоу даже зауважал.

Через минуту Соник вернулся.

С чашкой кофе.

Чёрного. Горячего. Пахнущего так, как умел варить только Шедоу — с корицей, кардамоном и каплей отчаяния.

— Ты не пьёшь кофе, — сказал Шедоу, наблюдая, как Соник ставит чашку на тумбочку.

— Знаю. Это тебе, — ответил Соник. — Пей, а то на тебя смотреть страшно. У тебя лицо как у покойника, но красное.

Он улёгся обратно.

На Шедоу.

Прямо на грудь. Свернулся калачиком, поджал колени, уткнулся носом в чужое плечо. Кофта натянулась, открывая бледную шею и край лопатки.

«Я в раю, — понял Шедоу. — Я определённо в раю. Или умер ещё ночью. И это всё — последняя галлюцинация умирающего мозга».

Но кофе пах. И Соник был тёплым. И тяжёлым. И живым.

Шедоу осторожно, как сапёр на минном поле, поднял руку. Положил её на синюю макушку. Пальцы дрожали.

Он погладил Соника за ухом. Медленно. Боясь спугнуть.

И, о чудо...

Соник мурлыкнул.

Тихо. Глубоко в груди. Как кот, который нашёл самое тёплое место на свете и не собирается его покидать.

Шедоу перестал дышать снова.

«Он мурлычет. Он реально мурлычет. Как кошка. Как... как я, когда я в облике Сумрак. Господи, мы одинаковые».

Он продолжил гладить. Соник мурлыкал громче.

Шедоу наслаждался этим раем полчаса.

Тридцать минут. Полторы тысячи секунд. Каждая из которых стоила всех изумрудов Хаоса в мире.

Он не пил кофе — кофе остыл. Он не двигался — боялся разбудить. Он просто лежал, гладил синие волосы и чувствовал, как что-то внутри — запертое, закованное в цепи — медленно оттаивает.

«Если это сон, — подумал Шедоу, — не просыпайся. Никогда».

В дверь постучали.

— Соник? — голос Тейлза. — Ты там?

Соник дёрнулся во сне, но не проснулся. Только прижался плотнее.

— Соник, ты обещал помочь мне с проектом...

— Я СПЛЮ, — вдруг рявкнул Соник, даже не открывая глаз. Голос — хриплый, сонный, но абсолютно командный. — ТЕЙЛЗ, ИДИ НАХУЙ.

Тишина.

Потом тихий, обиженный:

— ...хорошо.

Шаги удалились.

— Жестоко, — прокомментировал Шедоу.

— Он привыкнет, — пробормотал Соник, зарываясь носом в чужое плечо. — Он мой брат. Он обязан страдать.

— Ты ужасный брат.

— Знаю. Дай яблоко.

— У меня нет яблок.

— Тогда спи дальше.

Соник замолчал. Его дыхание выровнялось, зрачки-полумесяцы закрылись веками. Он уснул. Настоящим, глубоким сном, без снов, без кошмаров, просто — устал, и всё.

Шедоу лежал, смотрел в потолок и думал.

«Через три часа будильник, — вспомнил он. — Через три часа этот рай закончится. Он проснётся, вскочит, убежит, и мы снова будем делать вид, что ничего не было. А потом он прижмёт меня к полу тентаклями, или укусит за плечо, или заснёт на моих коленях, и я снова умру. И буду воскресать. И умирать. И воскресать. Потому что это — моя жизнь. И я не хочу другой».

Он посмотрел на часы. Осталось два часа пятьдесят семь минут.

Он погладил Соника по голове. Тот мурлыкнул во сне.

«Две пятьдесят шесть».

Кофе остыл совсем. Шедоу не жалел.

---

А в соседней комнате Блейз сидела на кровати и смотрела на Сильвера. Тот спал, свернувшись калачиком, и тихо постанывал во сне.

— Кого ты видишь там? — спросила Блейз у пустоты.

Сильвер не ответил. Ему снился синий вихрь с острыми зубами и сердечками в глазах.

Блейз вздохнула, накрыла его одеялом и вышла в коридор.

Там пахло кофе. И чем-то ещё. Чем-то синим и несбыточным.

Она постучала в комнату Шедоу.

Никто не открыл.

Потому что дверь была зачарована на непробиваемость. А внутри двое лежали, обнявшись, и один из них мурлыкал.