Не смотри на меня так

Расчетливый, холодный ум Макса Ферстаппена работал так же безупречно, как и его гоночный болид на трассе. Он прекрасно знал, как устроена психология таких правильных, зажатых в тиски собственного перфекционизма людей, как Джордж Рассел. Его план был жестоким, но математически точным: дать попробовать сладкую, запретную конфету, сорвать все ментальные барьеры, показать весь спектр умопомрачительного, первобытного удовольствия, а затем резко, безжалостно и беспощадно отобрать. Макс сдержал свое слово с пугающей точностью. Как только они покинули ту злополучную испанскую виллу, он включил режим абсолютного игнорирования. Всякий раз, когда пиар-менеджеры объявляли об окончании очередной совместной съемки «Русстаппенов» и гасли красные огоньки камер, Макс мгновенно, словно по щелчку выключателя, гасил свою улыбку. Он больше не пытался заговорить с Джорджем, не подходил ближе, чем требовал сценарий, и уходил из студий или моторхоумов первым, даже не оборачиваясь.

Для самого Макса эта игра в безразличие была мучительной пыткой. Каждый раз, находясь в метре от Рассела, чувствуя его запах и видя его напряженную, прямую спину, Макс прикладывал титанические, почти сверхчеловеческие усилия, чтобы сдерживать себя. Его внутренний хищник выл, требуя снова схватить этого длинноногого британца за шею, прижать к стене и заставить умолять о пощаде. Но Ферстаппен заставлял себя смотреть сквозь Джорджа, обрывая взгляд строго в ту секунду, когда этого требовали приличия. Это была изощренная психологическая война на истощение.

Единственным спасением, его тайным и позорным наркотиком, был дом. В своей уединенной квартире в Монако, скрытой от назойливых глаз прессы, Макс хранил свой самый главный секрет. В ту ночь, когда Джордж лихорадочно одевался в темноте и сбежал из номера, он в панике оставил на полу гостиной свои мокрые плавательные вещи, ту самую майку и облегающие лосины до колен, которые так сводили Макса с ума у бассейна. Ферстаппен забрал их. Он не стал их стирать. Каждую ночь, возвращаясь из паддока опустошенным и измотанным этой мазохистской игрой в «лучших друзей», Макс запирался в спальне, доставал эти вещи из потайного ящика и утыкался в них лицом. Ткань давно высохла, но она всё еще хранила едва уловимый, призрачный аромат чужого тела, парфюма и той лихорадочной ночной страсти. Этот лоскут ткани стал для Макса единственным якорем, который удерживал его от того, чтобы не сорваться, не прийти в боксы Мерседеса и не разрушить их жизни окончательно. Он знал, что Джордж ломается. И он ждал, когда плод созреет и сам упадет к его ногам.

И Джордж действительно ломался. Его жизнь превратилась в сплошной, непрекращающийся кошмар, в котором он медленно сходил с ума от собственного бессилия. Расчет Макса оправдался на все сто процентов: забрав у Рассела источник того дикого, запретного наслаждения, Макс оставил после себя зияющую, кровоточащую пустоту, которую ничем невозможно было заполнить. Самое ужасное заключалось в том, что даже личная жизнь Джорджа, его тихая и безопасная гавань, превратилась в пепелище. Близость с его любимой женщиной, с Кармен, которая раньше приносила ему покой и радость, теперь стала для него изощренным кругом ада.
Во время их редких интимных моментов Джордж физически присутствовал в постели, но ментально находился за тысячи километров отсюда. Каждый раз, когда Кармен обнимала его, целовала или пыталась пробудить в нем прежнюю страсть, Рассел ловил себя на том, что закрывает глаза и видит перед собой темноту испанского гостиничного номера. Вместо нежных женских рук его кожа фантомно помнила грубые, жесткие пальцы Ферстаппена, впивающиеся в его лодыжки с силой гидравлического пресса. Ему катастрофически, до удушья не хватало той агрессии, того веса, доминирующей мужской силы, которая сломала его волю. Внутри его тела, где-то глубоко внизу, все горело и пульсировало от глухого, непрекращающегося голода. Рассел испытывал дикий стыд от этой физиологической потребности; его задница буквально требовала того самого жесткого, бесцеремонного вторжения, которое он познал той ночью. Но гордость и остатки самоуважения заставляли его категорически отказываться даже от мысли о том, чтобы прикоснуться к этому месту самому. Он считал это окончательным падением.
Кармен, будучи чуткой и любящей женщиной, не могла не заметить этих пугающих перемен. В один из вечеров, сразу после того как их очередная попытка соития закончилась вяло и безвкусно, она отстранилась и внимательно посмотрела на Джорджа. Её взгляд был полон тревоги и искренней заботы. Она мягко коснулась его плеча, заметив, что во время всего процесса он словно витал в облаках, смотрел в одну точку на стене и тяжело, прерывисто вздыхал, будто отбывал тяжелую повинность.

- Джордж, что происходит? - тихо спросила она, заглядывая ему в глаза. - Ты в последнее время совсем сам не свой. Ты здесь, со мной, но я чувствую, что твои мысли где-то очень далеко. У тебя какие-то проблемы? Стресс из-за машины?

Джордж судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от липкого страха и вины. Он поспешно натянул на лицо маску усталости и согласно кивнул, ухватившись за эту ложь как за спасительный круг.

- Да, милая... ты права, - глухо ответил он, потирая виски. - Меня в последнее время просто доконали эти пиар-менеджеры со своей дурацкой кампанией «Русстаппенов». Эти бесконечные фейковые съемки, постоянное давление со стороны Тото, необходимость изображать дружбу с Ферстаппеном перед камерами... Это отнимает все силы. Я просто очень сильно устал от этой клоунады.

Кармен поверила ему, мягко поцеловала в щеку и вскоре ушла по делам, оставив его одного в пустой квартире.
Но стоило входной двери захлопнуться, как маска Джорджа слетела. Одиночество навалилось на него тяжелой, удушающей плитой. Одержимость и физическая потребность достигли критической точки; его тело больше не подчинялось разуму. Больше не в силах терпеть эту изнуряющую, пульсирующую пустоту внутри себя, Джордж, сгорая от стыда и ненависти к собственному бессилию, открыл ноутбук. Дрожащими пальцами, включив режим инкогнито, он вбил в строку поиска то, о чем еще месяц назад не мог подумать даже в самом страшном кошмаре. Он заказал страпон, качественный, анатомический силиконовый фаллоимитатор.
Курьер с анонимной доставкой пришел на следующий день. Джордж практически стоял у двери, ожидая этого позорного пакета. Сердце билось в горле, когда он забирал коробку из рук ничего не подозревающего доставщика. Он закрылся в спальне на все замки, лихорадочно разорвал картон и вытащил на свет тяжелое, холодное и абсолютно безжизненное силиконовое изделие. Ему было противно, его тошнило от самого себя, но его тело, его изголодавшаяся задница буквально кричала о необходимости заполнить этот вакуум.

Джордж снова открыл поисковик, досконально, пошагово изучая инструкции для новичков: использование правильного лубриканта на водной основе, постепенное расслабление, подготовка. Как истинный перфекционист, он делал всё строго по пунктам, пытаясь обмануть свои рецепторы. Он устроился на постели, нанес обильное количество смазки и медленно, осторожно начал вводить холодный силикон внутрь себя. Игрушка входила и выходила, продвигаясь глубже, растягивая напряженные мышцы, но... всё было абсолютно не то.
Это были совершенно не те ощущения, которые он получил тогда, в полумраке испанского номера. В этом процессе не было жизни. Силикон оставался холодным, механическим и бездушным куском пластика. В нем не было того бешеного, обжигающего жара, который исходил от тела Макса. Не было того тяжелого веса, который придавливал Джорджа к матрасу, лишая возможности пошевелиться. Не было тех жестких, безжалостных рук, которые сжимали его лодыжки, и, главное, не было того властного, хриплого дыхания прямо в губы, от которого у Рассела отключался мозг. Это была жалкая, пустая и фальшивая имитация, которая лишь сильнее подчеркивала его абсолютную, наркотическую зависимость от конкретного человека. Сколько бы Джордж ни старался, как бы интенсивно ни двигал это инородное тело внутри себя, пытаясь достичь пика, перед его глазами всё равно стояло лицо ухмыляющегося Макса. Он не мог забыть то чувство. Понял, что его тело желало не просто физического проникновения, оно до безумия, до крика желало именно Ферстаппена. Ловушка захлопнулась окончательно, и Джордж, отбросив безжизненный силикон в сторону, уткнулся лицом в подушку, подавляя глухие, судорожные рыдания от осознания своего полного поражения.

Дрожащие пальцы Джорджа замерли над экраном смартфона. Одно-единственное движение отделяло его от окончательного падения в ту самую пропасть, на краю которой он балансировал весь последний месяц. Тяжело сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло, и нажал на кнопку. Контакт «Макс Ферстаппен» был удален из черного списка.
Не давая себе ни секунды на раздумья, чтобы остатки гордости не заставили его отступить, Рассел быстро набрал сообщение. Никаких приветствий, никаких лишних слов. Только сухой приказ:

«Приезжай ко мне», и следом геолокация его закрытых апартаментов.

Ответ пришел пугающе быстро. Макс, превосходно играя роль недогадливого, отстраненного коллеги, прислал лишь одно короткое слово: «Зачем?»

Джордж стиснул зубы так сильно, что зажелвакали скулы. Он ненавидел эту игру, ненавидел то, как голландец заставлял его унижаться и проговаривать всё вслух. С силой вбивая буквы в экран, он ответил: «Есть разговор. Это важно»

Макс появился на пороге ровно через сорок минут. Контраст между ними был разительным и болезненным. Ферстаппен выглядел безупречно: на нем была дорогая темная рубашка, идеально сидящие джинсы, волосы были аккуратно уложены, а от его кожи исходил тонкий, шлейфовый аромат дорогого парфюма. Он излучал абсолютную уверенность и холодный контроль. Джордж же, напротив, был в простой, слегка помятой домашней одежде, мягких спортивных штанах и свободной рубашке на пуговицах. Его глаза покраснели от бессонницы, а движения выдавали крайнюю степень нервного истощения.

Рассел молча отошел в сторону, пропуская гостя внутрь. Он жестом предложил Максу сесть на огромный кожаный диван в центре гостиной, а сам остался стоять напротив, нервно скрестив руки на груди. Воздух в комнате мгновенно стал тяжелым, наэлектризованным.

- Без долгих вступлений, - голос Джорджа прозвучал хрипло, но он заставил себя смотреть прямо в эти непроницаемые, светлые глаза. - Давай заключим сделку. Раз в месяц. Мы будем спать вместе. Только секс. Без каких-либо чувств, без долгих разговоров, без ожиданий и претензий. Просто... иногда. А в остальное время мы продолжаем делать вид, что ничего не происходит.

Макс сидел неподвижно, откинувшись на спинку дивана. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он смотрел на Джорджа с таким ледяным, отстраненным спокойствием, словно ему только что зачитали скучный отчет по аэродинамике. Эта тишина убивала Рассела.

- Ну же, Макс! - Джордж нервно кашлянул, его голос сорвался, выдавая панику. Он шагнул ближе, отчаянно жестикулируя. - Не смотри на меня так. Наши тела подходят друг другу, мы оба это знаем! Ты же сам этого хотел! Это ты прижал меня к стене, это ты умолял меня в той кабинке, ты шантажировал меня в Испании! Почему сейчас сидишь и делаешь вид, будто тебе абсолютно безразлично?!

Макс медленно моргнул. Его взгляд стал тяжелым, почти печальным. Когда он заговорил, его голос был тихим, ровным, но каждое слово било наотмашь, как хлыст.

- Ты сейчас играешь с моими чувствами, Джордж, - спокойно произнес Ферстаппен. - Ты думаешь, я робот? Думаешь, я могу просто переспать с тобой, как животное, а потом нажать на кнопку и отключить свою человечность до следующего месяца? Я не машина, Рассел. Да, я хотел тебя. Больше того... я люблю тебя. И именно поэтому я не готов пойти на твои условия. Не буду твоей грязной тайной, твоим ежемесячным громоотводом для стресса, к которому ты будешь приходить, когда тебе надоест играть в идеальную жизнь со своей девушкой. Мне нужно всё, или мне не нужно ничего.

Джордж застыл, словно налетел на невидимую бетонную стену. Он не ожидал такого ответа. Он ожидал похоти, циничного согласия, издевок, чего угодно, только не признания в любви. Это слово люблю, прозвучало из уст Макса как приговор, разрушающий последнюю надежду британца на безопасный, безэмоциональный выход из этой зависимости.

Рассел смотрел на Ферстаппена, который сидел перед ним, твердый как скала в своем решении. Макс собирался уйти. Он собирался оставить его здесь, один на один с этим сжигающим изнутри голодом и пульсирующей пустотой. Отчаяние Джорджа достигло абсолютного пика. Не найдя ни одного логического выхода из ситуации, потеряв остатки гордости и британского самообладания, он решился на самый крайний, безумный поступок.

Джордж медленно опустился на край кресла прямо напротив Макса. Его руки дрожали. Не сводя немигающего, загнанного взгляда с глаз голландца, Рассел поднял дрожащие пальцы к воротнику своей домашней рубашки.

Он расстегнул первую пуговицу. Затем вторую.

Макс нахмурился, его идеальная маска безразличия дала первую, едва заметную трещину. Он тяжело сглотнул, его кадык нервно дернулся.

Джордж продолжал. Третья пуговица. Четвертая. Полы рубашки медленно разошлись в стороны, обнажая бледную, напряженную грудь, которая тяжело вздымалась от прерывистого дыхания.
Взгляд Макса непроизвольно опустился вниз. И то, что он там увидел, снесло его выверенный контроль подчистую, словно карточный домик ураганом. На груди Джорджа, плотно закрывая оба соска, красовались два аккуратных, круглых защитных пластыря. Те самые пластыри, которые Макс протянул ему в узком переулке Монако. Те самые, которые были символом его позора, его слабости, его запредельной, мучительной чувствительности.

Джордж носил их втайне. Носил в своем собственном доме, под домашней одеждой, потому что воспоминания о руках и губах Макса настолько извратили его тело, что даже трение обычной хлопковой ткани сводило его с ума. Это было не просто признание физической тяги, это была абсолютная, безоговорочная капитуляция. Крик о помощи и физическое доказательство того, что Джордж Рассел был полностью, безвозвратно сломан и зависим от него.

Видя эти пластыри на его теле, Макс больше не мог играть в благородство и твердость. Его расчетливый план рассыпался в прах, уступая место первобытному, дикому инстинкту. В одно мгновение Ферстаппен сорвался с дивана. В два шага преодолев разделяющее их расстояние, он набросился на Джорджа, сгребая его в охапку, сминая, вжимая в кресло всем своим весом.

Его руки жадно впились в плечи британца, а губы с сокрушительной силой накрыли рот Рассела в агрессивном, отчаянном и голодном поцелуе.

- Ладно, блять... ладно, я готов, - глухо прорычал Макс прямо в его истерзанные губы, задыхаясь от собственной одержимости. - Я согласен на всё.

Он больше не мог сопротивляться этому притяжению. В этот момент они оба поняли, что правила, которые Джордж пытался установить всего минуту назад, не имели никакого смысла. Никаких «раз в месяц» и «без чувств» не получится. Ловушка захлопнулась для них обоих, и теперь им оставалось только сгореть в ней дотла.