Глава 8
Макс медленно отстранился, переводя тяжелое, прерывистое дыхание. Его светлые глаза, потемневшие от вожделения до цвета штормового неба, окинули распростертое перед ним тело оценивающим, собственническим взглядом. Джордж лежал на смятых подушках дивана, обессиленный, дрожащий, с широко разведенными бедрами и блестящей от испарины кожей. Его грудь вздымалась и опускалась в рваном, судорожном ритме, а в затуманенных глазах читалась смесь шока, стыда и того самого темного, запретного голода, который он так отчаянно пытался отрицать. Но Макс видел и другое, то, как тело британца непроизвольно раскрылось перед ним, как расслабились мышцы, как податливо и доверчиво оно отозвалось на каждое прикосновение его языка. Джордж был готов. Достаточно расширен, достаточно измучен предвкушением, достаточно сломлен, чтобы принять его целиком.
Ферстаппен выпрямился во весь свой рост, нависая над Расселом, и в этом движении было что-то от первобытного хищника, возвышающегося над поверженной добычей. Его собственное тело изнывало от неутоленного, сводящего с ума желания, которое он сдерживал в себе весь этот бесконечный месяц. Капли пота стекали по его рельефной груди, по напряженным мышцам пресса, исчезая в дорожке темных волос, уходящей вниз. Он больше не мог и не хотел ждать. Одним резким, хозяйским движением он перевернул Джорджа на живот, заставляя того уткнуться лицом в смятые подушки, а затем рывком поднял его бедра вверх, ставя на колени. Позиция была унизительной, открытой, абсолютно беззащитной, и именно это и требовалось Максу. Он хотел видеть, как этот гордый аристократ, этот идеальный британский джентльмен, стоит перед ним на коленях, полностью подчиненный его воле.
Джордж, почувствовав, как его ставят в эту позу, издал тихий, протестующий звук, но его тело предало его снова, оно инстинктивно прогнулось в пояснице, открываясь еще больше, предлагая себя с той безмолвной, животной покорностью, которая противоречила всем его сознательным желаниям. Его пальцы судорожно вцепились в край диванной подушки, а дыхание стало еще более рваным и частым. Он знал, что сейчас произойдет, обратного пути больше нет.
Макс склонился над ним, и его горячая, широкая ладонь легла на поясницу Джорджа, прижимая его к дивану и фиксируя в нужном положении. Второй рукой он направил себя, и в следующую секунду, без предупреждения, без нежного предисловия, он резким, глубоким рывком вошел внутрь.
Крик, вырвавшийся из горла Джорджа, был полон боли, острой, пронзительной, разрывающей его надвое. Его тело, никогда прежде не знавшее такого вторжения, отреагировало мгновенным спазмом, мышцы судорожно сжались вокруг чужой плоти, пытаясь вытолкнуть ее обратно. Это было впервые в его жизни с мужчиной, и ощущение было настолько интенсивным, переполняющим все его чувства, что на глазах Джорджа выступили слезы. Он закусил губу до крови, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон, но Макс не дал ему этой передышки. Ферстаппен замер лишь на долю секунды, давая телу британца привыкнуть к этому новому, чуждому ощущению наполненности, а затем, тяжело и хрипло дыша, начал двигаться.
Это не был нежный секс. В этом не было ни капли той осторожной, заботливой интимности, которую Джордж привык ассоциировать с близостью. Это было грубое, жестокое, дикое животное соитие, в котором не осталось места для притворства или вежливости. Макс вбивался в него с силой и ритмом, которые напоминали работу хорошо отлаженного, безжалостного механизма, каждое движение было глубоким, мощным, выбивающим воздух из легких. Его бедра с глухим, влажным звуком ударялись о ягодицы Джорджа, и этот звук, смешанный с их рваным дыханием и стонами, наполнял комнату удушающей, животной атмосферой.
Джордж извивался под ним, впиваясь пальцами в обивку дивана так, что побелели костяшки. Его тело разрывалось между двумя противоположными, одинаково сильными ощущениями: болью, которая простреливала его изнутри при каждом резком толчке, и наслаждением, тем самым темным, запретным наслаждением, которое рождалось где-то глубоко внутри, когда Макс задевал ту самую, скрытую точку. Каждый раз, когда это происходило, тело Джорджа прошивала молния острейшего, почти непереносимого удовольствия, заставляя его выгибаться навстречу и срываться на громкие, бесконтрольные стоны. Он уже не мог отличить боль от экстаза эти два чувства сплавились воедино, превратившись в единый, невыносимо интенсивный поток, который уносил его прочь от реальности.
Макс же не забывал ни на секунду о том, что его руки должны быть везде. Одна его ладонь всё так же прижимала поясницу Джорджа, контролируя каждое его движение, а вторая скользнула вперед, обхватывая его плоть. В том же самом грубом, беспощадном ритме, в котором он вбивался в его тело, Макс начал двигать рукой вверх и вниз, сжимая и лаская Джорджа спереди. Слишком много ощущений сразу глубокие, резкие толчки изнутри и властная, ритмичная стимуляция снаружи. Тело Рассела превратилось в один сплошной оголенный нерв, который вибрировал и звенел от каждого прикосновения. Но Макс на этом не остановился. Наклонившись еще ниже, так что его горячая грудь прижалась к спине Джорджа, он запустил пальцы свободной руки в его волосы, оттягивая голову назад, а затем его губы нашли чувствительную точку за ухом, его зубы прикусили мочку, а его пальцы, те, что только что ласкали член, переместились к груди британца, находя всё еще набухшие, болезненно чувствительные соски и начиная безжалостно сжимать и оттягивать их.
Джордж закричал. Это был долгий, сдавленный крик, полный боли, наслаждения и полной, безоговорочной капитуляции. Его тело сотрясала крупная дрожь, по щекам текли слезы, а из горла вырывались бессвязные мольбы. Он умолял Макса остановиться, дать ему передышку, позволить перевести дыхание, но каждый раз, когда Ферстаппен, казалось, замедлял темп, тело Джорджа само подавалось назад, насаживаясь глубже, требуя продолжения. Он не хотел, чтобы это прекращалось. Несмотря на боль, на унижение, на слезы, он не хотел терять это всепоглощающее чувство наполненности и экстаза, которое дарил ему только этот человек.
И Джордж кончал. В третий раз за эту ночь его тело содрогнулось в оргазме, на этот раз чисто от стимуляции изнутри, без прикосновений к его плоти спереди, без ласк сосков. Только глубокие, ритмичные толчки Макса, задевающие ту самую скрытую точку, довели его до пика. Его семя выплеснулось на смятые подушки дивана, а сам он, обессиленный, рухнул лицом вниз, тяжело и прерывисто дыша.
Но Макс еще не закончил. Схватив Джорджа за бедра еще крепче, он ускорил темп, вбиваясь в его расслабленное, полностью покорившееся тело с удвоенной силой. Кровать под ними скрипела в такт его движениям, воздух наполнился запахом пота и секса, и наконец, с низким, горловым рыком, Макс достиг собственного пика. Он излился глубоко внутрь Джорджа, и его тело содрогнулось в последнем, самом мощном спазме, после чего он медленно, обессиленно опустился на спину британца, придавливая его своим весом к дивану.
Несколько долгих минут в комнате не было слышно ничего, кроме их тяжелого, постепенно замедляющегося дыхания. Макс, наконец, медленно вышел и перекатился на бок, но его рука осталась лежать на спине Джорджа, тяжелая, собственническая, не дающая забыть о том, кто здесь главный. А на его собственной спине, на широких лопатках и мускулистых плечах, расцветали длинные, багровые следы от ногтей Джорджа, следы, которые Рассел оставлял в порыве экстаза, сам того не осознавая. Эти отметины были безмолвным, но красноречивым доказательством того, что британский аристократ, сам того не желая, отвечал на эту дикую, животную страсть с той же самой неистовой силой. И когда Джордж, все еще дрожащий и мокрый от слез, повернул голову и встретился взглядом с Максом, в его глазах больше не было ненависти. Там было лишь полное, абсолютное опустошение и тихое, пугающее своей глубиной понимание того, что он только что переступил черту, за которой его прежняя жизнь превратилась в пепел.
Утро обрушилось на Джорджа не пронзительным звоном будильника и не слепящими лучами жаркого испанского солнца. Гостиная и прилегающая к ней спальня всё еще были наглухо отрезаны от внешнего мира тяжелыми, непроницаемыми шторами блэкаут, которые он сам же с такой яростью задернул прошлым вечером. Утро началось для него с удушающей, звенящей тишины и тяжелого, ни с чем не сравнимого запаха. Воздух в комнате был пропитан смесью остывшего пота, остатками хлорки из бассейна и тем густым, терпким мужским ароматом, который теперь навсегда, намертво въелся в его подкорку, ассоциируясь исключительно с Максом Ферстаппеном.
Джордж медленно, с огромным трудом открыл глаза. Каждое движение отзывалось в теле тупой, тянущей болью, но это физическое изнеможение было ничтожной каплей в море по сравнению с тем колоссальным, разрушительным психологическим хаосом, который творился в его голове. Он лежал на спине, глядя в темный потолок чужого гостиничного номера, и чувствовал, как его прежняя жизнь, все его железобетонные принципы и идеалы рассыпаются в прах, оседая пеплом на дорогих смятых простынях. То, что произошло между ними ночью, не было просто ошибкой. Это не было минутной слабостью или вынужденной мерой, на которую он пошел ради спасения своей репутации от грязного шантажа Макса. Лежа здесь, в темноте, Джордж был вынужден посмотреть правде в глаза, и эта правда пугала его до дрожи: шантаж был лишь удобным предлогом. Отговоркой, которую его аналитический, вечно ищущий логику мозг подкинул ему, чтобы позволить телу наконец-то сдаться.
Он вспомнил каждый миг минувшей ночи. Вспомнил ту первобытную, сносящую любые барьеры ярость, с которой они набросились друг на друга. Вспомнил, как его собственные руки впивались в плечи Макса, как с его губ срывались стоны, которые он никогда не позволял себе издавать ни с одной женщиной. Это было погружение на самое дно, в темный, бурлящий омут абсолютного наслаждения, где не существовало ни команд, ни контрактов, ни камер папарацци. И теперь, очнувшись, Джордж с ледяным ужасом осознал самое страшное: он не хотел спасаться из этого омута.
Как он мог теперь вернуться к своей идеальной, выверенной до мелочей жизни? Мысль о Кармен, о её нежных руках и правильных, предсказуемых поцелуях ударила его под дых, вызывая острый приступ тошноты и вины. Но эта вина была отравлена странным, необратимым эгоизмом. Познав этот новый, дикий, животный уровень близости, где его ломали и собирали заново, где его сущность выворачивали наизнанку, Джордж чувствовал себя чужим в своем собственном теле. Правильный мир, в котором он жил еще вчера, вдруг показался ему пресным, плоским и невыносимо тесным. Он перешел черту. Вкусил то самое запретное яблоко, о котором думал Ферстаппен, и теперь пути назад просто не существовало. Эта ночь стала для него абсолютной точкой невозврата. Его внутренний компас был сломан навсегда, и стрелка теперь безошибочно и одержимо указывала только на одного человека.
Джордж медленно, стараясь не издать ни звука, повернул голову. На другой половине огромной кровати, откинув тяжелое одеяло, спал Макс. В тусклом свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, его рельефная спина и широкие плечи казались расслабленными. Во сне он больше не походил на того агрессивного хищника, который вчера загнал Джорджа в угол, перекрывая кислород. Сейчас он выглядел пугающе спокойным, почти умиротворенным. Рассел смотрел на темные отметины на шее и плечах голландца, следы своих собственных рук и зубов и его сердце пропускало удары. В нем больше не было ненависти. Обида на грязные методы Макса растворилась, уступив место пугающему, глубокому и темному чувству принадлежности. Они были связаны. Связаны тайной, которая была куда мощнее любой пиар-кампании.
Стиснув зубы, Джордж осторожно выбрался из постели. Его ноги дрожали, когда он собирал с пола свою разбросанную одежду. Мокрая майка и плавательные шорты так и остались валяться в гостиной, поэтому ему пришлось натянуть джинсы и футболку, в которых он приехал сюда вечером. Он одевался лихорадочно, задыхаясь от нахлынувшей паники. Ему нужно было сбежать. Не потому, что он ненавидел Макса, а потому, что он до смерти боялся того, что скажет или сделает, когда тот откроет глаза. Джордж не был готов посмотреть в эти светлые глаза при свете дня. Он тихо прикрыл за собой тяжелую дверь номера, оставляя Макса одного, и буквально выбежал в утреннюю прохладу отеля, чувствуя себя человеком, который только что пережил крушение всей своей жизни и чудом остался жив.
Макс проснулся через час. Его пробуждение было резким, словно внутренний радар мгновенно зафиксировал отсутствие чужого тепла. Он сел на кровати, откидывая одеяло, и окинул взглядом пустую комнату. Смятая половина постели Джорджа уже остыла. Воздух был неподвижен.
Ферстаппен тяжело провел ладонями по лицу, чувствуя щетину и легкую боль в мышцах. Он откинулся на подушки, глядя в потолок, и на его губах медленно, сама собой начала расцветать улыбка. Это не была улыбка триумфатора на подиуме; это была глубокая, темная и невероятно опасная усмешка человека, который только что совершил идеальное преступление и забрал себе самый ценный трофей в мире.
Внутри Макса царил абсолютный, звенящий штиль. Месяц изнуряющей агонии, ревности, бессонных ночей и глухой ярости наконец-то закончился. Он получил то, чего жаждал с такой одержимостью, что это грозило свести его с ума. Но, анализируя свои чувства сейчас, в пустой комнате, Макс понял одну пугающую вещь. Его вчерашний ультиматум, его клятва о том, что это будет "всего один раз", после которого он исчезнет из жизни Джорджа, всё это было самой наглой и бессовестной ложью, которую он когда-либо произносил.
Переспав с Джорджем, погрузившись в него, почувствовав его абсолютную, дрожащую отдачу, Макс не утолил свой голод. Напротив, эта ночь превратила его одержимость в неизлечимую болезнь. Вчера он блефовал, угрожая разрушить репутацию британца, но сегодня он знал наверняка: он пойдет на всё, чтобы Джордж больше никогда не принадлежал никому другому. Мысль о том, что Рассел вернется к своей Кармен, больше не вызывала в нем беспомощной ярости, она вызывала лишь холодную решимость. Макс прекрасно осознавал, что стал для Джорджа точкой невозврата. Он сломал его идеальный мир, отравил его своей страстью, и он видел в глазах британца тот же самый темный огонь, когда они сплетались на этих простынях. Макс не чувствовал ни капли раскаяния за свой шантаж. Если этот грязный ход был единственным способом заставить Джорджа сорвать маску, он бы повторил его тысячу раз. Отныне пути назад не было ни для одного из них. Они были заперты в этой ловушке вдвоем, и Макс был готов выбросить ключи.
Днем паддок Формулы 1 гудел как растревоженный улей. План пиар-менеджеров сработал с пугающей эффективностью. С самого утра все спортивные таблоиды и социальные сети пестрели ночными фотографиями из-за забора виллы. На размытых, но вполне читаемых снимках Макс и Джордж, одетые в плавки и майки, весело смеялись у кромки бассейна, брызгались водой и выглядели как лучшие друзья, отлично проводящие время вне трассы. Статьи кричали о том, что конфликт исчерпан, броманс «Русстаппенов» крепок как никогда, а фанаты ликовали, получив порцию долгожданного позитивного контента.
Мир видел двух примирившихся приятелей. Никто из этих улыбающихся журналистов, суетящихся механиков и довольных менеджеров даже не подозревал, что скрывается за этими глянцевыми кадрами.
Их первая встреча после той ночи произошла в узком коридоре между моторхоумами за два часа до начала свободных заездов. Вокруг кипела жизнь, инженеры носили телеметрию, камеры операторов Netflix скользили по лицам пилотов. Джордж шел в окружении своей команды прессы, одетый в идеально выглаженную униформу Мерседеса, в темных солнцезащитных очках, скрывающих последствия бессонной ночи. Он казался собранным и холодным, как лед.
Макс вышел из гостевой зоны Ред Булл ровно в тот момент, когда Джордж поравнялся с ним. Их разделял всего метр пространства и пара десятков посторонних людей. По контракту и пиар-плану они должны были поздороваться.
Джордж заставил себя повернуть голову. Он слегка сдвинул темные очки на нос и посмотрел прямо в глаза Ферстаппену. В эту долю секунды, в этом коротком, безмолвном зрительном контакте, мир вокруг них перестал существовать. Гул моторов стих. Взгляд Макса был тяжелым, обжигающим и абсолютно собственническим, взглядом человека, который помнил вкус кожи на шее британца. А во взгляде Джорджа не было ни страха, ни угрозы. Там была лишь глубокая, обреченная капитуляция перед неизбежным и темное, пульсирующее знание того, что их идеальная ложь для прессы стала их самым надежным прикрытием.
Макс едва заметно, уголком губ, усмехнулся и кивнул ему, после чего пошел дальше по своим делам, не оглядываясь. Джордж сглотнул тугой ком в горле, поправил очки и продолжил путь к боксам своей команды. Никто вокруг ничего не заметил. Но для них обоих этот мимолетный взгляд стал печатью на договоре, подписанном прошлой ночью.