Глава 7
Макс целовал с такой сокрушительной, первобытной грубостью, что их зубы болезненно сталкивались, но Джордж даже не думал отступать. Британец отвечал ему с такой же дикой, отчаянной агрессией, словно они оба пытались уничтожить друг друга в этом единственном, бесконечном поцелуе. Это была не любовь, это была война, объявленная много лет назад на гоночных трассах по всему миру, и сейчас, в полумраке зашторенной гостиной, она достигла своего апогея. Они сплелись воедино, превратившись в бушующее, неконтролируемое пламя, жадно сжигающее кислород в запертой комнате. Мокрые тела скользили друг по другу, оставляя на коже влажные дорожки; их руки, губы, сбитое дыхание, всё смешалось в хаосе темной, запретной страсти, которую они оба так долго и так безуспешно пытались похоронить в себе.
Оторвавшись от его истерзанных, припухших губ, Макс тяжело втянул воздух, пытаясь вернуть себе хотя бы крупицу контроля, но это было бесполезно. Его горячий рот скользнул в сторону, и он жадно прикусил мочку уха Джорджа, обжигая ее влажным дыханием, а затем спустился ниже, собственнически впиваясь зубами в чувствительную, беззащитную линию шеи. Он метил его, как дикий зверь метит свою территорию, оставляя на бледной аристократической коже багровые следы, которые завтра придется прятать под воротником. Джордж, окончательно сдавшись своему скрытому безумию и отпустив тормоза, которые он так отчаянно сжимал в себе весь этот месяц, начал играть с ним: его длинные, изящные пальцы судорожно гладили напряженную спину Ферстаппена, изучая каждый мускул, а с искусанных, распухших губ срывались горячие, откровенные стоны, которые он порочно шептал прямо Максу на ухо, доводя голландца до полного исступления.
Оставляя за собой дорожку из темных, багровеющих отметин на бледной, все еще влажной от бассейна коже, Макс неумолимо спускался всё ниже, пока не достиг того, что сводило его с ума на протяжении всего этого бесконечного месяца. Эти соски, беззащитно твердеющие от возбуждения и прохладного воздуха кондиционера манили его, гипнотизировали, заставляли кровь кипеть в жилах. Макс издал глухой звук, полный хищного, почти звериного восторга, и принялся за них с той же беспощадной сосредоточенностью, с какой атакует апекс на трассе. Одной рукой он грубо, но расчетливо ласкал левый сосок, скручивая и пощипывая потемневшую, сморщившуюся ареолу, в то время как правый он безраздельно отдал на растерзание своему горячему языку и острым зубам. Он обводил его языком по кругу, дразнил, посасывал, а затем резко прикусывал, заставляя Джорджа вскрикивать и выгибаться навстречу.
Тело Джорджа выгнулось дугой. Из его горла вырвался громкий, протяжный стон, мучительная смесь боли и невыносимого наслаждения, его пальцы намертво впились в короткие светлые волосы Макса, жестко оттягивая их у самых корней. Это была сладкая, приводящая в экстаз боль, которая лишь подстегивала Ферстаппена. Твердые, набухшие от возбуждения соски под ласками чемпиона нервно подергивались, отзываясь на каждое движение его языка и пальцев мощными разрядами электрического тока, прошивающими тело Рассела до самых кончиков пальцев на ногах. Чувствуя эту абсолютную, дрожащую отдачу, Макс начал еще крепче, более маниакально сжимать и мять грудь Джорджа, словно пытаясь выдавить из нее всю ту боль, ненависть и страсть, что копилась между ними годами. Он мял ее с такой отчаянной жадностью, словно боялся, что прямо сейчас, в эту самую секунду, кто-то ворвется в гостиную и навсегда, бесповоротно отнимет у него это выстраданное, запретное сокровище.
Воздух в комнате стал обжигающе тяжелым, пропитанным мускусным запахом их возбуждения. Не давая Джорджу ни секунды на передышку, ни единого шанса опомниться или включить обратно свой аналитический, правильный ум, Макс резко отстранился. Его светлые глаза, обычно такие холодные и расчетливые на трассе, сейчас горели чистым, животным голодом, в котором не осталось ни капли цивилизованности. Одним быстрым, властным рывком он поднял вверх обе длинные ноги британца, заставляя того потерять равновесие и опрокинуться спиной на широкий диван. Его широкие, тяжелые ладони обхватили изящные лодыжки Рассела, с силой сжимая их до побелевших костяшек, разводя бедра в стороны и полностью, безоговорочно подчиняя его своей воле. В этом грубом, хозяйском жесте была абсолютная власть, та самая, которую Макс так долго жаждал ощутить над этим гордым, высокомерным британцем. И, глядя в затуманенные, расширенные от шока и похоти глаза Джорджа, Макс понял, что обратного пути больше нет. Ни для одного из них.
Он наклонился ниже, нависая над распростертым телом, и его дыхание обожгло влажную, покрытую испариной кожу внизу живота Джорджа. Рассел, который еще минуту назад отвечал на поцелуи с яростной, воинственной страстью, сейчас лежал под ним, тяжело и прерывисто дыша, его грудь вздымалась, а пальцы судорожно сжимали и разжимали обивку дивана. Вся его хваленая британская выдержка, весь его аристократический лоск, всё это было стерто без остатка грубой, первобытной силой желания. Он был полностью обнажен, уязвим и открыт перед человеком, которого он еще утром искренне ненавидел. Но сейчас, в этот самый момент, Джордж не мог заставить себя произнести ни слова протеста. Его тело предало его снова, как предало в Лос-Анджелесе, как предало в кабинке ресторана; оно требовало продолжения, требовало этого темного, запретного огня, который Макс разжигал в нем с такой беспощадной настойчивостью.
Макс, словно прочитав его мысли, склонился еще ниже. Его губы коснулись внутренней стороны бедра Джорджа, оставляя там еще один багровый след, и Ферстаппен почувствовал, как мышцы британца мелко задрожали под его прикосновениями. Он не торопился. Теперь, когда его добыча наконец оказалась в его полной власти, он хотел растянуть этот момент, насладиться каждой секундой, каждым всхлипом, каждым стоном, который он мог вырвать из этого гордого, сломленного сопротивления.
- Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял это, - прошептал Макс, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал как шуршание гравия. Его пальцы медленно скользнули вниз по разведенным бедрам Джорджа, исследуя, дразня, обещая. - Сколько раз я мечтал увидеть тебя таким. Без твоей идеальной улыбки, без твоих чертовых пресс-релизов, без Кармен. Только ты и я.
Джордж, услышав имя своей девушки, на секунду зажмурился, и на его лице промелькнула тень мучительной вины. Но эта тень исчезла так же быстро, как и появилась, смытая новой волной обжигающего жара, когда пальцы Макса наконец достигли самой интимной, самой уязвимой точки его тела. Рассел втянул воздух сквозь сжатые зубы, его бедра непроизвольно дернулись навстречу, и этот жест стал окончательной капитуляцией. Макс, поймав этот сигнал, больше не медля ни секунды, он наклонился ниже, его дыхание обожгло чувствительную кожу внизу живота, и Джордж, ощутив это прикосновение горячего воздуха, судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы, его пальцы намертво вцепились в обивку дивана. А затем губы Макса сомкнулись вокруг его плоти.
Это не было осторожным, пробным прикосновением. Оно было уверенное, властное погружение в самое средоточие чужого наслаждения. Горячий, влажный рот Ферстаппена скользнул вниз, принимая его целиком, и язык начал свою мучительную, изощренную работу. Он двигался с той же хирургической точностью и безжалостной настойчивостью, с какой Макс проходил крутые повороты на трассе, не оставляя сопернику ни единого шанса. Он обводил языком каждую венку, каждую чувствительную точку, то ускоряя темп, то замедляя его до мучительной, дразнящей медлительности, заставляя Джорджа балансировать на самой грани безумия.
Для Рассела мир сузился до одной-единственной точки, до этого обжигающего, влажного тепла, которое с неумолимой жадностью поглощало его. Вся его хваленая британская выдержка, его самообладание, его аналитический ум, всё это рухнуло, раздавленное тяжестью непередаваемого физического ощущения. Он тонул. Он падал в этот омут наслаждения, не в силах ухватиться ни за один спасительный край. Его тело больше не принадлежало ему; оно жило своей собственной, дикой жизнью, выгибаясь навстречу каждому движению языка, каждой вибрации, которую Макс посылал сквозь него, словно электрический разряд. С губ Джорджа срывались бессвязные, рваные звуки то ли мольбы, то ли стоны, и они лишь подстегивали Ферстаппена, заставляя его углублять свои ласки, принимать его еще глубже, еще отчаяннее.
Макс слышал эти стоны, чувствовал, как дрожат под его ладонями бедра британца, как напрягаются мышцы его живота, и это ощущение абсолютной власти над тем, кого он так долго и так безнадежно желал, наполняло его темным, почти мучительным восторгом. Каждое судорожное движение Джорджа, каждый его прерывистый всхлип принадлежали ему. Он вырывал эти звуки из горла своего соперника, как дирижер вырывает крещендо из оркестра, и наслаждался каждым из них. Его собственное тело изнывало от неудовлетворенного желания, но сейчас, в этот самый момент, ему было важнее довести до пика именно Джорджа, увидеть, как этот идеальный, всегда такой контролирующий себя мужчина окончательно рассыплется под его ласками.
И этот момент настал. Джордж, чье тело уже не выдерживало этой концентрированной, невыносимой пытки наслаждением, издал долгий, полузадушенный крик, его спина выгнулась дугой, и он излился в горячий рот Макса с силой, которая выжгла из него остатки сознания. Ферстаппен не отстранился. Он принял всё до последней капли, и когда судороги чужого оргазма утихли, он медленно, не торопясь, сглотнул. Это было инстинктивное, первобытное движение, продиктованное не разумом, а тем самым темным, пожирающим его изнутри чувством обладания. И когда он, наконец, поднял голову и встретился взглядом с затуманенными, расширенными от шока глазами Джорджа, на его губах играла та самая хищная, опасная полуулыбка, которая не предвещала ничего хорошего. Вкус был сладким. Не в буквальном, физическом смысле, а в том, гораздо более глубоком и порочном значении, которое было понятно только ему самому. Ведь это был вкус его одержимости, его любимого человека, запретного плода, который он наконец сорвал.
Джордж, все еще тяжело дышащий и пытающийся собрать осколки своего рассудка, смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. То, что только что сделал Макс, было за гранью его понимания. Ни одна душа в его прошлом, ни одна женщина, с которой он когда-либо делил постель, не делала для него ничего подобного. И осознание того, что именно Ферстаппен его соперник, мучитель, человек, которого он еще утром искренне ненавидел, подарил ему это абсолютное, всепоглощающее наслаждение, окончательно разрушало хрупкие барьеры его самообмана.
Но Макс не собирался останавливаться. Он дал Джорджу лишь несколько секунд на то, чтобы перевести дыхание, а затем его сильные руки скользнули ниже, обхватывая и сжимая упругие, подтянутые ягодицы британца. Пальцы Ферстаппена впились в бледную плоть с собственнической силой, разводя ее в стороны и открывая перед собой еще одну запретную, интимную территорию. Джордж, почувствовав это прикосновение, судорожно дернулся, его глаза расширились от смеси испуга и предвкушения, но сил на сопротивление у него уже не осталось.
Макс склонился ниже, и его горячий, влажный язык коснулся самого сокровенного, самого запретного места на теле Джорджа.
Это было откровением. Настоящим, сокрушительным откровением, которое обрушилось на Рассела с силой штормовой волны. Ощущение горячего, скользкого языка, который с мучительной, дразнящей медлительностью исследовал эту интимную, трепетную зону, было чем-то совершенно новым, непостижимым и шокирующе эротичным. Язык Макса двигался с той же безжалостной, исследовательской настойчивостью, он обводил круги, проникал внутрь, дразнил и ласкал, заставляя нервные окончания, о существовании которых Джордж даже не подозревал, взрываться фейерверками острейших, почти болезненных ощущений. Он делал то, чего не делал для британца никто и никогда. Ни одна случайная связь в прошлом, ни одна постоянная партнерша, ни даже его нынешняя девушка Кармен, которую он искренне любил и уважал, никогда не переступали эту грань, не дарили ему этой запретной, темной формы близости.
Это было низвержением всех его прежних представлений о себе, о своей сексуальности, о границах дозволенного. Его тело отвечало на эти ласки с такой же безудержной, животной страстью, с какой отвечало на всё, что делал с ним Ферстаппен. Его бедра непроизвольно подавались навстречу этим движениям, его спина выгибалась, а с губ срывались тихие, надломленные стоны, в которых больше не было ни капли сопротивления, только чистое, незамутненное наслаждение.
Макс, чувствуя эту полную, безоговорочную капитуляцию, продолжал свою изощренную пытку, сжимая ягодицы Джорджа всё крепче, всё глубже погружаясь в этот новый, неизведанный мир чужой уязвимости. Он изучал его, как картограф изучает новую, только что открытую землю, нанося на карту каждый миллиметр, каждую чувствительную точку, нервный узел, который отзывался на его прикосновения новой волной дрожи. Он хотел, чтобы Джордж запомнил этот момент навсегда. Хотел, чтобы каждый раз, закрывая глаза, Рассел видел перед собой не свою правильную, гетеросексуальную жизнь с милой девушкой, а это полумрак гостиной, свои собственные пальцы, судорожно сжимающие обивку дивана, и горячий язык Макса, который дарит ему такое наслаждение, какого он никогда не знал прежде.
И когда Джордж, находясь на самом пике этого нового, головокружительного ощущения, издал долгий, сдавленный крик, его разум сделал последнюю отчаянную попытку ухватиться за привычную реальность. Но было уже слишком поздно. Познав этот темный, запретный мир, в который его так безжалостно затащил Макс, он уже не мог просто взять и уйти обратно в мир нормальности, где всё было просто, правильно и предсказуемо. Эта ночь стала точкой невозврата, рубежом, за которым его прежняя жизнь рассыпалась в прах. И, лежа на смятых подушках дивана, чувствуя, как по его телу разливается тяжелая, сладкая истома, Джордж впервые позволил себе признаться в том, что та самая черная, изнуряющая одержимость, о которой Макс говорил ему в этой самой комнате, теперь принадлежит не только голландцу. Она пустила корни и в его собственном сердце, и вырвать их оттуда уже не представлялось возможным.