Глава 6
Вечер опустился на испанское побережье, принося с собой душную, тяжелую жару и новую порцию обязательного пиар-мучения. В просторной гостиной арендованной виллы горел лишь мягкий, приглушенный свет, но панорамные окна были намеренно оставлены полностью открытыми. Это было главным условием пиар-команды. Снаружи, в густых средиземноморских тенях между пальмами и декоративными кустами, уже затаились нанятые папарацци. Их дальнобойные объективы были наведены на огромный диван, готовые фиксировать каждое движение, каждый общий вздох двух главных «друзей» паддока. На кону стояла репутация двух крупнейших команд, и миф о хоккейных фанатах нужно было отрабатывать на полную мощность.
Макса и Джорджа заставили надеть футболки разных команд НХЛ, которые в этот вечер как раз вели непримиримую борьбу на экране огромного телевизора. Для внешнего мира, для тех, кто наблюдал сквозь стеклянные стены виллы, это была идеальная картина: двое молодых, успешных гонщиков увлеченно спорят перед экраном, переживают за свои команды, пьют пиво и весело проводят свободное время. Камеры снаружи беспрестанно щелкали, выхватывая их профили, динамичные жесты и фальшивые эмоции. Но внутри комнаты, запертая в четырех стенах, царила совершенно иная, удушающая и ядовитая атмосфера. Они разыгрывали пантомиму радости или досады от эфира, бурно жестикулируя на радость фотографам, но их губы, растянутые в студийных улыбках, шептали друг другу слова, полные неприкрытой агрессии.
- Сиди подальше от меня, Ферстаппен, - процедил Джордж сквозь зубы, бурно всплескивая руками, словно возмущался судейским решением на экране. Он сидел на самом краю дивана, напряженный как струна, пытаясь сохранить между ними хотя бы видимость дистанции. - Не приближайся ко мне. Даже не думай ко мне прикасаться.
Макс, поймав этот загнанный взгляд, широко и весело рассмеялся на камеру, откидываясь на спинку дивана и закидывая ногу на ногу. Его голос, однако, прозвучал тихо, хрипло и опасно.
- Ой, бля, Рассел, кто захочет к тебе прижиматься? - ответил Макс, симулируя досаду от пропущенной шайбы и качая головой. - Ты посмотри на себя. Ты прям гора Эверест, такой же огромный, холодный и угловатый. Сидишь тут, словно тебе лом в спину вставили. Расслабься, а то папарацци подумают, что я тебя в заложниках держу.
Губы Макса извергали этот язвительный, оборонительный бред, но его действия творили совершенно другую историю. Его тело, ведомое той самой непреодолимой одержимостью, нагло игнорировало его собственные слова. Пользуясь каждым острым моментом матча, Макс то резко вскакивал с дивана, имитируя бурный восторг, то снова садился, но каждый раз умышленно опускался всё ближе и ближе к британцу. Он буквально оккупировал чужое пространство. В финальный, решающий момент игры, когда на экране забили победный гол, Макс, делая вид, что полностью потерял контроль от радости, резко рванулся в сторону Джорджа. Он с силой обхватил Рассела за плечи, нагло прижимая его высокую, худощавую фигуру к своему горячему боку. Джордж попытался дернуться, отстраниться, но железная хватка чемпиона мира не оставила ему шансов.
- Улыбайся, Джорджи, - горячо прошептал Макс прямо в его ухо, пока его пальцы собственнически вжимались в чужое плечо сквозь ткань футболки. - Нас снимают прямо сейчас. Сделай вид, что ты счастлив.
Джорджу пришлось переступить через себя. Он заставил свои губы растянуться в ответном смехе, приподнял руку и похлопал Макса по спине, подыгрывая этой фальшивой сцене триумфа, хотя внутри его все буквально выло от унижения и странного, лихорадочного тепла, которое мгновенно разлилось по телу от этого объятия.
Затем наступила следующая часть их жесткого пиар-сценария, бассейн. Им приказали переодеться, и они делали это по очереди, чтобы не пересекаться в тесной ванной комнате. Когда Джордж наконец вышел на задний дворик к подсвеченной голубым светом воде, Макс почувствовал, как у него перехватило дыхание. Британец явно пытался максимально защитить себя, выбрав самый закрытый наряд из всех возможных, чтобы избежать повторения лос-анджелесского кошмара. На нем была простая свободная майка и большие, длинные плавательные штаны. Но под этими штанами были надеты специальные облегающие гидрошорты, лосины до колен, которые плотно, как вторая кожа, обтягивали его бедра. И хотя тело Джорджа было закрыто больше, чем у любого другого мужчины у бассейна, в глазах Макса этот наряд выглядел изощренно, невероятно сексуально. Эта вынужденная скромность лишь сильнее разжигала его фантазию. Облегающая ткань лосин до колен с безжалостной четкостью подчеркивала идеальные, рельефные линии длинных ног Рассела, округлость его бедер и подтянутую фигуру. Тонкая майка облепила торс, и Макс, который сам был лишь в одних свободных коротких плавках, выставляя напоказ свой рельефный, загорелый пресс и широкую грудь, почувствовал, как внутри него снова просыпается голодный хищник.
Они взяли со стола заготовленный алкоголь, бокалы с ледяными коктейлями и подошли к кромке воды. Сценарий требовал непринужденного веселья, и им пришлось его дать. Камеры папарацци сквозь кованый забор виллы ловили каждый всплеск. Макс и Джордж делали разные трюки у бассейна, прыгали в воду, поднимая тучи брызг, в шутку толкали друг друга и смеялись так громко, чтобы эхо разносилось по ночному саду. Они играли с водой, словно маленькие дети, брызгаясь и плавая наперегонки. Но каждый раз, когда Джордж поворачивался спиной, чтобы выйти из воды по ступенькам или потянуться за своим бокалом, взгляд Макса намертво прилипал к его телу. Тяжелые, потемневшие от вожделения глаза Ферстаппена буквально пожирали горячую, обтянутую мокрыми лосинами попку британца. Вода стекала по этой плотной ткани, заставляя ее блестеть в свете прожекторов, и Макс физически с трудом сдерживал руки, чтобы не подойти сзади и не сжать эти бедра до синяков. Джордж, разумеется, кожей чувствовал этот плотоядный, тяжелый взгляд. Этот ментальный прессинг душил его сильнее, чем хлорированная вода. Рассел двигался скованно, внутренне сжимаясь от каждого беззвучного прикосновения чужих глаз, и с каждой чертовой минутой, с каждым фальшивым смешком он лишь отчаянно ждал, когда же наконец закончится этот бесконечный, проклятый день.
Наконец, пиар-менеджер в глубине сада подал незаметный знак фонариком, съемка была окончена, папарацци получили свои эксклюзивные кадры «идеального ночного отдыха друзей» и покинули свои позиции. Не говоря ни слова, оставляя за собой мокрые следы на плитке, Макс и Джордж быстрыми шагами вернулись обратно в гостиную номера.
Джордж не стал медлить ни секунды. Едва переступив порог, он с яростным, глухим стуком задвинул тяжелую стеклянную дверь. Затем он прошел вдоль всей стены и с силой, одним резким движением рванул на себя плотные, тяжелые шторы блэкаут, полностью закрывая все панорамные окна и отрезая их от внешнего мира, от камер, от прессы и от лживого глянца. В комнате воцарился полумрак, нарушаемый лишь тяжелым, прерывистым дыханием двух промокших мужчин.
Джордж резко развернулся на пятках, лицом к Максу. Мокрая майка липла к его груди, капли воды стекали с каштановых волос на лицо, а в глазах полыхала дикая, сдерживаемая часами ярость. Он сделал два быстрых, угрожающих шага вперед, сокращая расстояние между ними, и навис над Ферстаппеном, тяжело дыша. Его голос вибрировал от опасного, ледяного гнева, когда он выплюнул слова прямо в лицо чемпиону:
- Пусть это будет последней каплей, Макс. Прекрати. Пялиться. На мой. Зад. Я серьезно, блять. Ты думаешь, я не чувствую, как ты раздеваешь меня глазами каждую секунду? Если ты еще раз позволишь себе так смотреть на меня, мне будет абсолютно плевать на Тото, на Хорнера, на пиар и на все контракты этого чертового мира. Я просто уничтожу тебя прямо на глазах у всех. Держи свои глаза при себе, Ферстаппен, иначе эта игра закончится для тебя очень плохо.
В полумраке зашторенной гостиной, где воздух все еще был пропитан запахом хлорированной воды и тяжелым дыханием, слова Джорджа повисли ледяной угрозой. Но Макс даже не шелохнулся. Напротив, его затуманенный, потемневший взгляд скользнул по мокрому лицу британца, фиксируя каждую каплю, стекающую по его шее. Внутри Ферстаппена в этот момент что-то окончательно надломилось. Навязанный пиар, вечные прятки в паддоке, чужая женщина, стоявшая между ними, всё это превратилось в невыносимую пытку. Ему надоело притворяться, надоело играть роль послушного коллеги, когда изнутри его выжигало дотла.
- Ты думаешь, я могу это контролировать, Джордж? - голос Макса прозвучал непривычно тихо, хрипло, с какой-то пугающей, обреченной усмешкой. Он сделал шаг вперед, почти вплотную приближаясь к Расселу, игнорируя исходящие от него волны чистой ярости. - Каждый чертов раз, когда я смотрю на тебя, когда ты стоишь рядом на пит-лейне или улыбаешься прессе, у меня перед глазами вспыхивает то, что было в Лос-Анджелесе. Тот вечер, та ванная комната, та тесная кабинка туалета. Я помню каждый миг, Рассел. Помню, как твоя кожа горела под моими пальцами, как ты выгибался навстречу, как прерывисто дышал мне в губы. Мой мозг буквально взрывается от этих воспоминаний, и ты требуешь, чтобы я просто не смотрел? Это выше моих сил.
Макс замолчал на секунду, чувствуя, как бешено колотится его собственное сердце. В его голове созрел безумный, отчаянный и невероятно грязный план, единственный и самый крайний способ разрушить эту глухую стену, которую Джордж воздвиг между ними. На самом деле Ферстаппен блефовал. Он всем сердцем ненавидел мысль о шантаже, он не хотел быть подонком, угрожающим чужой карьере и репутации, и при обычных обстоятельствах унес бы эту тайну с собой в могилу. Но сейчас, видя перед собой мокрого, недосягаемого и такого желанного британца, он понял, что готов сгореть сам, лишь бы затащить Рассела с собой в этот ад.
- Так вот, слушай меня внимательно, - процедил Макс, фиксируя взгляд на расширившихся зрачках Джорджа. - Если мы не проведем эту ночь вместе... если ты сейчас уйдешь в другую комнату или уедешь, завтра утром весь этот гребаный паддок, Хорнер, Тото и твоя драгоценная Кармен узнают, что на самом деле произошло между нами в Лос-Анджелесе. Я расскажу всё, до мельчайших, самых грязных подробностей. Пусть рушится весь этот мир, мне плевать. Но у тебя есть выбор. Мне нужна всего одна ночь, Джордж. Всего один раз. Мы переспим, утолим этот голод, и я клянусь, я забуду всё, что было. Больше никаких двусмысленных взглядов, никаких преследований, я больше никогда не приближусь к тебе ближе, чем требует контракт. Одна ночь, и всё останется в прошлом. Выбирай.
От услышанного ультиматума Джордж буквально онемел. Дикая, всепоглощающая волна гнева затопила его сознание с такой силой, что у него перехватило дыхание, а в ушах зашумела кровь. Гнусность и цинизм этого шантажа со стороны Ферстаппена лишили его дара речи. Лицо Рассела перекосилось от бешенства, пальцы судорожно сжались в кулаки. Не в силах вымолвить ни слова из-за удушающего гнева, Джордж резко, с размаху вскинул правую руку, намереваясь во второй раз за этот месяц разбить наглую, ухмыляющуюся физиономию чемпиона мира. Удар должен был быть сокрушительным, но Макс ждал этого. Его реакция, отточенная миллионами кругов на безумных скоростях, сработала идеально: он молниеносно вскинул руку и на лету перехватил запястье Джорджа. Пальцы Макса сомкнулись вокруг чужой руки мертвой, железной хваткой, намертво блокируя любое движение.
Они замерли в паре сантиметров друг от друга, тяжело и прерывисто дыша. Их мокрые тела источали жар, а в воздухе между ними буквально искрило от напряжения. Джордж яростно дернулся, пытаясь высвободить руку, но Макс держал его слишком крепко, прижимая пойманное запястье к своей груди, заставляя Рассела чувствовать сумасшедший ритм своего сердца. И в этой звенящей, удушающей тишине полумрака внутри Джорджа произошло то, чего он боялся больше всего на свете. Помимо ярости и оскорбленного достоинства, в глубине его сознания вспыхнуло совершенно иное, темное и порочное чувство.
Ему было интересно. Ему было безумно, до дрожи в коленях любопытно узнать, каково это полностью отдаться тому самому животному притяжению, которое он так отчаянно подавлял в себе целый месяц. Джордж до ужаса не хотел принимать эту новую, пугающую часть собственной личности. Он искренне хотел оставаться правильным, нормальным, любящим свою девушку парнем. Он не хотел вообще хоть что-либо чувствовать к этому деспотичному, наглому голландцу, который так бесцеремонно ворвался в его идеальный мир. И в его аналитическом, ищущем оправдания уме внезапно родилась безумная, извращенная мысль: возможно, Макс прав? Возможно, если он уступит один-единственный раз, если он переспит с ним прямо сейчас, этот призрачный, пугающий ореол запретного плода рассеется? Джордж убеждал себя, что эта ночь станет своего рода прививкой, экзорцизмом, он позволит Максу взять то, что тот хочет, насытится сам, а после этого сможет навсегда, окончательно и бесповоротно закопать эти грязные, непонятные чувства глубоко под землю, вернувшись к своей привычной, правильной жизни.
Макс, не сводивший с него глаз, уловил этот секундный раскол в чужом взгляде. Он заметил, как яростное сопротивление в глазах Джорджа на долю секунды сменилось обреченным, лихорадочным блеском капитуляции и затаенного желания. Для Ферстаппена это стало зеленым светом, срывающим последние оковы цивилизованности.
С глухим, горловым рыком Макс рванул Джорджа на себя за перехваченное запястье, одновременно запуская вторую руку в его мокрые каштановые волосы, и с сокрушительной силой впился в его губы. Это был не просто поцелуй, это было нападение. Макс действовал агрессивно, властно и беспощадно, словно настоящий царь зверей, хищник, находящийся в самом разгаре безумного, первобытного гона. Он вжимал Рассела в свое тело с такой силой, словно пытался физически растворить его в себе, сломать любое возможное сопротивление. Его язык ворвался в чужой рот, сминая, захватывая территорию, заставляя Джорджа глухо застонать прямо в этот поцелуй. Британец попытался слабо толкнуть его в грудь свободной рукой, но этот жест лишь сильнее раззадорил Макса.
Ферстаппен всеми силами, каждой клеточкой своего существа желал этого мужчину, и этот голод лишил его остатков разума. Не разрывая яростного поцелуя от которого на губах уже проступал солоноватый вкус крови, Макс начал лихорадочно избавляться от мешающей, мокрой одежды. Его дрожащие, но сильные пальцы уцепились за край мокрой майки Джорджа и с силой потянули ее вверх, заставляя Рассела подчиниться и поднять руки. Ткань с влажным звуком полетела на дорогой ковер гостиной, обнажая бледную, покрытую мурашками от контраста температур кожу британца. Макс тяжело дышал, его ладони мгновенно обожгли открывшиеся бока Джорджа, поднимаясь выше, к тем самым багровеющим соскам, которые так мучили его в воспоминаниях.
Джордж больше не боролся. Его тело, предав все его моральные принципы, отозвалось на эту агрессию сокрушительной волной ответного жара. Его свободная рука переместилась на затылок Макса, пальцы судорожно вцепились в его короткие волосы, отвечая на поцелуй с той же яростной, накопленной за тридцать дней голодовки страстью. Они тяжело дышали друг другу в губы, пока Макс, опускаясь ниже, остервенело стягивал с бедер Джорджа большие плавательные штаны вместе с плотно облегающими, мокрыми гидрошортами. Ограничения, правила, пиар и внешняя ложь, всё это сгорало в пламени этой душной комнаты, где хищник наконец настиг свою самую желанную добычу.