Глава 5
Свет студийных софитов бил прямо в глаза, ослепляя и заставляя воздух в небольшом помещении моторхоума казаться густым и душным. Перед ними стояли две камеры, звукооператор с микрофоном-удочкой и целая свита пиар-менеджеров, чьи лица выражали крайнюю степень нервного напряжения. Для записи этого экстренного видео-опровержения им поставили не два отдельных кресла, а один небольшой, тесный диванчик, физически вынуждая их сидеть вплотную друг к другу. И когда прозвучала команда «Мотор!», Макс, не теряя ни секунды, по-хозяйски закинул свою тяжелую, мускулистую руку на плечи Джорджа, крепко прижимая британца к своему боку. Для Рассела этот момент превратился в концентрированный, изощренный кошмар наяву.
Каждое прикосновение Ферстаппена ощущалось как смертельный яд, медленно проникающий под кожу. Жар, исходящий от тела Макса, его запах, жесткость его пальцев, которые слегка сжимали ткань командной рубашки Мерседеса, всё это возвращало Джорджа в ту самую туалетную кабинку, заставляя внутренности скручиваться от паники и отвращения к самому себе. Ему было физически тошно от того, как идеально их тела подходили друг другу, как естественно выглядела эта властная рука на его плече. Но как только загорелся красный огонек камеры, Джордж совершил невозможное. Он, возможно, был прирожденным актером, способным обмануть кого угодно, кроме сидящего рядом хищника. На лице Рассела расцвела его фирменная, ослепительная британская улыбка, глаза засияли фальшивым, но абсолютно правдоподобным весельем. Он непринужденно смеялся, глядя в объектив, и своим идеально поставленным голосом рассказывал заранее заученную байку про то, как они с Максом, будучи «лучшими приятелями», просто перебрали с эмоциями во время просмотра хоккейного матча и устроили шуточную потасовку из-за проигрыша любимой команды.
Макс сидел рядом, широко и искренне улыбаясь, кивая каждому слову Джорджа и иногда вставляя свои реплики, но внутри него в этот момент бушевал настоящий, первобытный триумф. Пока Джордж изнывал от каждого миллиметра их близости, Макс упивался ею. Он чувствовал, как под тонкой тканью рубашки мелко, едва заметно дрожат мышцы спины британца. Он знал, каких титанических усилий стоит Джорджу эта расслабленная поза, и от этого осознания кровь в венах Ферстаппена закипала от эйфории. Он обнимал его, легально, на глазах у миллионов зрителей будущего ролика, прижимал к себе парня, по которому сходил с ума, и никто не мог ему этого запретить. Пальцы Макса на плече Джорджа едва заметно сжимались чуть сильнее, чем требовалось для дружеского жеста, словно клеймя свою территорию. Это была абсолютная власть, подаренная ему самими обстоятельствами.
Но как только прозвучало спасительное «Снято!», и красная лампочка на камере погасла, иллюзия разрушилась в ту же секунду. Джордж подорвался с дивана с такой скоростью, словно его ударило током. Он резко сбросил с себя руку Макса, его лицо мгновенно потеряло все краски, превратившись в безжизненную, бледную маску. Судорожно сглотнув, он скомкано, скороговоркой попрощался со съемочной группой, не удостоив Макса даже мимолетным взглядом, и буквально выбежал из моторхоума, стремясь как можно скорее скрыться от этого удушающего присутствия. Макс остался сидеть на диване, провожая его взглядом, и на его губах играла легкая, почти хищная полуулыбка. Он никуда не торопился.
Вернувшись тем же вечером в свои апартаменты в Монако, Макс долго стоял у панорамного окна, глядя на огни ночного города. В его голове складывался четкий, бескомпромиссный пазл. Долгие годы он жил по инерции, выстраивая идеальный фасад. У него была Келли, у них была красивая, социально одобряемая жизнь, которая прекрасно вписывалась в рамки стандартов Формулы 1. Макс всегда думал, что так всё и останется: он будет играть роль гетеросексуального чемпиона, создаст классическую семью, а свою безумную, темную одержимость Джорджем Расселом унесет с собой в могилу, довольствуясь лишь редкими взглядами в паддоке. Но реакция Джорджа всё изменила. То, как бурно, истерично и жестоко Рассел отреагировал на него вчера в переулке, как сильно он ударил его, это была не реакция равнодушного человека. Если бы Джорджу было просто всё равно, если бы он испытывал к Максу лишь холодное непонимание, он бы просто отмахнулся, покрутил пальцем у виска или высказал сухое презрение. Но в этом ударе, в этой ненависти была скрыта паника. Джордж боялся не Макса, Джордж до смерти боялся того, что происходило с его собственным телом в той кабинке. А это значило, что между ними была искра. Искра, которую Макс был намерен разжечь в пожар. Осознание того, что у него есть хотя бы малейший, микроскопический шанс заполучить Рассела, перечеркнуло всю прошлую жизнь Ферстаппена. Он больше не мог и не хотел притворяться. В ту же ночь, не откладывая решение ни на минуту, Макс позвонил Келли. Разговор был коротким, холодным и окончательным. Он разорвал эти отношения так же безжалостно, как проходил крутые повороты на трассе, без сожалений и оглядки назад.
На следующее утро Формула 1 проснулась от новой информационной бомбы. Келли выложила в своих социальных сетях сторис с черным фоном и коротким, сухим текстом о том, что их пути с Максом разошлись, но они остаются в хороших отношениях. Интернет буквально взорвался. Фанаты, которые еще не успели отойти от новости про драку «лучших друзей» Макса и Джорджа, теперь сходили с ума от расставания действующего чемпиона. И, к удивлению многих пиарщиков, подавляющее большинство болельщиков восприняло эту новость с нескрываемой радостью. Их пару с Келли всегда сопровождал шлейф споров, многие фанаты откровенно недолюбливали ее, считая их союз искусственным и лишенным настоящей химии. Остальной части аудитории было абсолютно ни тепло ни холодно, и лишь жалкая горстка преданных поклонников пыталась выразить сожаление в комментариях. Макс Ферстаппен официально стал самым завидным и обсуждаемым холостяком паддока. Слухи, догадки и сплетни распространялись со скоростью лесного пожара, но истинной причины этого разрыва не знал никто в мире. Никто, кроме самого Макса, чей фокус внимания теперь был сужен до одной-единственной цели.
День, последовавший за этой новостью, обещал стать для Джорджа еще большим испытанием. По утвержденному пиар-плану у «Русстаппенов» была назначена масштабная совместная фотосессия для официальных соцсетей обеих команд и нескольких крупных журналов, чтобы окончательно закрепить в умах зрителей миф об их бромансе. Съемки проходили в светлой, просторной студии на окраине Монако. Когда Макс вошел в павильон, он чувствовал себя так, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он был свободен, его кровь кипела от предвкушения, а взгляд сканировал помещение в поисках британца.
Джордж уже был там. Он стоял у зеркала, пока стилисты поправляли ему волосы, и выглядел так, словно не спал несколько суток. Темные круги под глазами тщательно скрывал консилер, но общую напряженность, сковавшую его тело, скрыть было невозможно. Рассел, безусловно, уже видел утренние новости. Он знал, что Макс теперь одинок, и это знание читалось в каждом его загнанном, нервном движении. Когда Ферстаппен подошел ближе, вставая рядом в ожидании указаний фотографа, Джордж даже не повернул головы, но Макс физически ощутил, как тот задержал дыхание.
- Ну что, парни, - бодро крикнул фотограф, настраивая свет. - Сегодня мы продаем миру вашу крепкую мужскую дружбу! Макс, подойди к Джорджу поближе. Еще ближе. Встаньте спина к спине, а затем, Макс, я хочу, чтобы ты развернулся и как бы в шутку прижал его к стене, смеясь. Джордж, от тебя нужна искренняя улыбка, покажи, что тебе весело с твоим бро!
Джордж закрыл глаза на долю секунды, проглатывая подступивший к горлу ком. Это было только начало. Макс шагнул к нему, сокращая дистанцию, и его темные глаза, встретившись со взглядом Рассела в отражении зеркала, горели тем самым огнем, от которого Джорджу хотелось сбежать на другой конец света. Но бежать было некуда. Их заперли в одной клетке, и ключи теперь находились в руках у Макса.
Джордж готов был отдать всё, лишь бы раствориться, исчезнуть из этой слепящей студии, но, собрав остатки своей хваленой британской выдержки в кулак, он продолжал играть свою роль. Камера щелкала без умолку, а съемочный процесс казался бесконечным, растягиваясь в какую-то изощренную временную петлю, где секунды превращались в часы. Макс бессовестно пользовался каждым указанием фотографа, каждой необходимостью сменить позу или поправить одежду, чтобы всячески облапать тело Джорджа, заявляя свои негласные права на каждый его сантиметр. Под видом небрежных, дружеских движений его широкие, горячие ладони блуждали повсюду: то тяжело ложились на плечи, сжимая их с пугающей силой, то собственнически перемещались на бедро, заставляя Рассела внутренне вздрагивать от неожиданной близости, то медленно скользили по напряженной спине, сквозь тонкую ткань заставляя чувствовать каждый рельеф мускулов. Они обнимались, фальшиво смеялись, сталкивались плечами и изображали идеальную химию лучших друзей, от которой у Джорджа сводило челюсти от напряжения. Фотограф то и дело взрывался восторженными криками, и кадры действительно получались офигенными, на экранах студийных мониторов они выглядели как два абсолютно счастливых, безумно близких парня, чья дружба была способна выдержать любые испытания и слухи. Но за этой безупречной глянцевой картинкой скрывалось тихое, порочное сумасшествие: Макс упивался каждым прикосновением, буквально впитывая кожей чужое тепло, а Джордж считал мгновения до финала, молясь, чтобы этот ад поскорее закончился.
В самый разгар этого изнуряющего процесса тяжелая дверь павильона тихо приоткрылась, и в студию вошла Кармен. Статная, безупречно элегантная и красивая девушка тихо остановилась у края съемочной площадки, решив подождать своего парня, пока он закончит свои обязательства перед прессой. Ее появление мгновенно переписало атмосферу в зале, словно ледяной душ обрушился на раскаленный подиум. Макс, чьи пальцы в этот момент как раз покоились на плече Джорджа, почувствовал, как британец резко изменился, вся его защитная броня, скованность и внутреннее напряжение спали за долю секунды. Лицо Рассела, секунду назад сиявшее натужной студийной улыбкой, вдруг преобразилось, озарившись настоящим, мягким и глубоким светом радости, который он берег только для своей женщины. В груди Ферстаппена в этот миг что-то болезненно и громко щелкнуло, пуская по венам обжигающий ледяной яд. Он отчетливо, с жестокой ясностью понял, что не имеет абсолютно никакого права даже на банальную ревность, ведь официально он был для Джорджа лишь навязанным пиар-кошмаром, соперником по трассе, который перешел все возможные границы. Как только фотограф объявил долгожданное окончание съемки, Макс захотел немедленно уйти, сбежать, чтобы не видеть этой чужой, правильной идиллии, но его взгляд предательски замер на месте, приковывая его к полу. Он увидел, как Джордж быстрыми, летящими шагами подошел к Кармен, как его длинные руки бережно обняли ее за талию, притягивая к себе, и как они слились в нежном, глубоком и совершенно естественном поцелуе у всех на виду.
Макс покинул студию абсолютно взбешенным, хотя внешне его лицо оставалось всё той же непроницаемой, ледяной каменной маской, к которой привык весь паддок. Он ничем не выдал своего разрушительного внутреннего урагана ни стилистам, ни менеджерам, вежливо попрощавшись со всеми на чистом автопилоте. Но стоило ему сесть в салон своего автомобиля, завести мощный двигатель и с глухим стуком захлопнуть дверь, отрезая себя от внешнего мира, как контроль окончательно рухнул. Макс откинулся на кожаное сиденье и крепко зажмурил глаза, но темнота под веками не принесла облегчения, там, словно на испорченной кинопленке, крутился один и тот же кадр. Он снова и снова видел, как счастливо изменилось лицо Джорджа при виде Кармен, как его губы, которые Макс еще недавно целовал в полумраке Лос-Анджелеса, теперь с упоением ласкали другую. В этот момент Ферстаппен по-настоящему возненавидел этот мир. Мир, в котором его любимый человек, его удушающая одержимость, парень, чьи стоны до сих пор звучали у него в ушах по ночам, искренне любил женщину и строил с ней счастливую, нормальную жизнь. Стиснув руль до побелевших суставов, Макс заставил себя сделать несколько глубоких, судорожных вдохов, пытаясь обратно загнать и глубоко закопать свое чувство, как делал это годами. Но после того, как он вкусил эту запретную плоть, подобно библейскому Адаму, сорвавшему плод с дерева познания, он больше не мог и не хотел возвращаться назад в свое комфортное неведение. Этот вкус безумия, страсти и чужой уязвимости окончательно отравил его разум; Максу больше не хватало редких взглядов и случайных касаний на камеру, ему хотелось больше, сильнее, ему хотелось забрать Рассела себе целиком, разорвав любые чужие связи.
Пролетела еще одна неделя, наполненная глухим, изнуряющим внутренним ожиданием, и цирк Формулы-1 переместился в жаркую, залитую ярким солнцем Испанию. Но географическая смена декораций ничего не изменила в их вынужденном сценарии, скорее наоборот пиар-машины обеих команд работали на полную мощность, требуя от «Русстаппенов» всё новых и новых подтверждений их идеальной дружбы ради успокоения спонсоров. И до начала гоночных сессий, и сразу после них Макса и Джорджа буквально заставляли повсюду появляться вместе под прицелом объективов. Они разыгрывали короткие сценки, записывали шуточные интервью, выпивали энергетические напитки прямо перед камерами, делая вид, что весело проводят время в моторхоумах и делятся секретами мастерства. Джордж играл безупречно, его маска «лучшего друга» сияла безукоризненным британским глянцем, но Макс отчетливо видел, как глубоко внутри Рассел презирает каждую секунду этого затянувшегося шоу. Как и прежде, стоило режиссеру съемочной группы произнести заветное слово «Стоп, снято!», как Джордж мгновенно гасил свою фальшивую улыбку, словно выключал свет. Он ставил банку энергетика на стол и, даже не глядя на Макса, разворачивался на пятках, намереваясь немедленно покинуть помещение и уйти как можно дальше, чтобы вернуть себе хотя бы крупицы личного пространства.
Однако в этот раз его привычный и так необходимый побег был грубо и бесцеремонно прерван. У самого выхода из съемочной зоны на пит-лейне дорогу Расселу преградила высокая, внушительная фигура Тото Вольффа. Руководитель Мерседеса положил свою тяжелую руку на плечо своего пилота, и на его лице играла та самая деловая, непроницаемая улыбка, которая никогда не предвещала гонщикам ничего хорошего. Тото перевел взгляд с удивленного Джорджа на подошедшего сзади Макса и заговорил тоном, не терпящим никаких возражений или дискуссий. Он объявил, что сегодня вечером у них по плану стоит ключевой, самый важный этап антикризисной пиар-кампании. По его словам, Джордж сегодня не поедет в свой отель, вместо этого он обязан остаться на всю ночь в роскошных апартаментах отеля, где остановился Макс. Пиар-менеджеры обеих команд спланировали идеальную, расслабленную «дружескую ночь»: парни должны были вместе сидеть в гостиной, смотреть трансляцию очередного хоккейного матча, общаться, купаться в закрытом бассейне при вилле и в целом демонстрировать полное доверие и отличный совместный досуг. Вольфф открыто, без тени смущения признался, что ради этого случая они специально наняли целую группу профессиональных папарацци, которые будут скрытно караулить вокруг охраняемой территории отеля, чтобы сделать «случайные», живые и эксклюзивные снимки их совместного ночного отдыха для утренних таблоидов, окончательно закрывая тему их вражды.
Услышав это распоряжение, Джордж почувствовал, как земля буквально уходит у него из-под ног, а в груди разливается знакомый, липкий шлейф паники. Провести целую ночь в замкнутом пространстве отеля, один на один с Максом Ферстаппеном, прекрасно зная, на что способны руки этого человека, какие темные, маниакальные желания горят в его глазах и как предательски реагирует его собственное тело на эту близость, это было сродни добровольному шагу в клетку к голодному, дикому хищнику. Джордж открыл было рот, чтобы высказать бурный, решительный протест, найти сотню веских причин, сослаться на головную боль, усталость или необходимость работы с телеметрией перед гонкой, но жесткий, предупреждающий взгляд Тото Вольффа заставил его подавиться собственными словами. Контракт, обязательства и репутация огромного немецкого концерна стояли на кону, и у него, обычного пилота, просто не было права голоса в этой циничной игре. Макс же, стоя за спиной Рассела, приложил невероятные, поистине титанические усилия, чтобы его собственное лицо оставалось абсолютно спокойным, маскируя бушующий внутри восторг под легкое недовольство этой принудительной затеей руководства. Но глубоко в душе Ферстаппен ликовал так, словно только что выиграл самый важный титул в своей жизни. Судьба, пиар-менеджеры и собственное руководство Джорджа снова и снова играли на его стороне, заставляя Рассела идти прямо к нему в руки. Макс смотрел на прямую, неестественно напряженную спину британца, на его побелевшие от злости пальцы, и прекрасно понимал, что за закрытыми дверями его отеля, вдали от официальных телекамер и свидетелей, никакие правила корпоративного пиара больше не будут иметь значения, и эта ночь станет для них обоих точкой невозврата.