Глава 4
Тяжелая, мокрая от тающего льда ладонь Макса резко переместилась вверх, грубо и властно обхватывая длинную шею Джорджа. Ферстаппен не просто перехватил инициативу, он подчинил себе чужое дыхание, рванув Рассела на себя и впиваясь в его приоткрытые губы яростным, сокрушительным поцелуем. В этом жесте не было нежности, только накопленный годами голод и дикая, изнуряющая одержимость, которая наконец вырвалась на свободу. Джордж судорожно дернулся, пытаясь вдохнуть, но Макс перекрыл ему кислород, полностью доминируя и заставляя плавиться под этим напором. Его горячий язык бесцеремонно блуждал во рту британца, исследуя новую, запретную территорию, сминая любое сопротивление. Снизу его вторая рука продолжала двигаться в неистовом, жестком темпе, соединяя их мужское естество в едином ритме трения. Этот контраст ледяной кожи на шее, горячего рта и разрывающего пах жара окончательно добил Джорджа. Из его горла, зажатого чужими губами, вырвался глухой, задушенный стон. Тело Рассела напряглось, вытягиваясь в струну, пальцы судорожно впились в плечи Макса, и в следующую секунду они оба одновременно кончили. Горячая волна разрядки накрыла их с головой, затапливая тесную кабинку удушающим запахом первобытной страсти.
Когда судороги наслаждения утихли, Макс медленно отстранился, тяжело дыша и все еще удерживая Джорджа за шею. Но то, что он увидел в глазах британца, заставило его руку безвольно опуститься. Туман из зрачков Рассела стремительно испарялся, уступая место ледяной, обжигающей ненависти. В этом взгляде не было и капли утренней благодарности, только дикое отвращение к самому себе и к человеку, стоявшему напротив. Джордж тяжело дышал, его губы дрожали, а лицо полыхало от унижения. Не произнося ни слова, он лихорадочно, трясущимися пальцами потянул вверх молнию своих брюк, дернул ремень, но даже не попытался застегнуть пуговицы на рубашке, которая так и осталась сиять белым пятном на его груди. Он резко толкнул Макса плечом, с силой повернул замок кабинки и выскочил наружу, бросившись к выходу из уборной и даже не взглянув в зеркало.
- Джордж, стой! - крикнул Макс, с трудом возвращая контроль над собственным телом.
Он быстро привел себя в порядок и выбежал вслед за ним в роскошный зал ресторана. Рассел уже стремительно пересекал помещение, привлекая недоуменные взгляды гостей своей расстегнутой рубашкой и растрепанным видом. Макс сделал всего несколько шагов, намереваясь перехватить его у самого выхода, как вдруг дорогу ему преградил официант. Лицо сотрудника было вежливым, но непреклонным, а в руках он держал кожаную папку.
- Ваш счет, мистер Ферстаппен. Желаете оплатить картой? - вежливо, но твердо произнес он, фактически блокируя единственный проход своим телом.
Макс выругался сквозь зубы, чувствуя, как внутри все закипает от ярости. Секундная заминка стоила ему всего. Пока он вытаскивал карту и прикладывал ее к терминалу, краем глаза он увидел, как стеклянные двери ресторана закрылись за высокой фигурой Джорджа, который растворился в ночной темноте Лос-Анджелеса. В тот день Рассел ушел, оставив после себя лишь шлейф катастрофы.
Уже через час, вернувшись в свой пустой дом, Макс попытался набрать его номер, но звонок оборвался, даже не начавшись. Джордж заблокировал его везде: в мессенджерах, в социальных сетях, внес его номер в черный список. Это была глухая, абсолютная стена молчания. До следующей встречи на трассе, до официального старта европейской части сезона, оставался еще целый месяц, тридцать дней мучительного ожидания, которые для Макса превратились в персональный ад.
Джордж действительно ненавидел Макса, но сильнее всего он ненавидел самого себя. В ту кошмарную для его эго ночь, там, на полу туалета, ему понравилось. Это осознание выжигало его изнутри, как кислота. Он не мог, просто категорически не мог признаться себе в том, что прикосновения мужчины, поцелуи Ферстаппена и этот жесткий контроль вызвали в его теле такой мощный, животный отклик. Джордж всегда считал себя правильным. У него была любящая девушка, стабильная жизнь, образ идеального британского джентльмена. То, что произошло, было не просто минутной слабостью, это была самая настоящая, грязная измена его женщине, которую он не мог ни оправдать, ни забыть. Каждое воспоминание о горячем языке Макса в его рту вызывало у него приступ тошноты и паники. Он не умел справляться с этими новыми, пугающими и чуждыми чувствами, а потому принял единственное доступное его аналитическому уму решение: полностью вычеркнуть Ферстаппена из своей жизни, оборвать любые связи и сделать вид, что этого человека никогда не существовало.
Месяц пролетел как один бесконечный день, и паддок Формулы 1 наконец собрался в Монако. Княжество встретило гонщиков ослепительным солнцем, ревом моторов и привычной суетой. И у Макса, и у Джорджа здесь были свои апартаменты, они оба знали эти узкие улочки наизусть, но теперь Монако казалось слишком тесным для них двоих. Уже во время четверничных медиа-дней Макс попытался подойти к Расселу в моторхоуме, надеясь поговорить, объяснить, что он не хотел причинить ему вред. Но Джордж вел себя так, словно перед ним была пустота. Он смотрел сквозь Ферстаппена, разговаривал с инженерами, улыбался журналистам и категорически игнорировал само его существование.
В пятницу, сразу после окончания первой практики, Макс не выдержал. Он буквально следовал за Джорджем по пятам от самых боксов Мерседеса, игнорируя удивленные взгляды механиков. Джордж шел быстро, почти бежал, но шаги Ферстаппена за спиной давили на нервы. Наконец, не выдержав этой молчаливой погони, Рассел резко свернул в узкий, тенистый проход между командными постройками и глухой стеной старого здания, укромное место, скрытое от чужих глаз и объективов официальных телекамер. Он резко развернулся, тяжело дыша, и уставился на Макса.
- Прекрати это, Макс! - прошипел Джордж, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. - Мне плевать, какое у тебя оправдание. Мне все равно, что ты хочешь сказать. Просто оставь меня в покое. Давай сделаем вид, что ничего не было. Ни в Лос-Анджелесе, ни в той чертовой ванной, ни в ресторане. Этого не было! Понимаешь своим скудным умом?
Макс остановился в паре шагов от него. Ему было больно видеть эту глухую ярость, но его собственный защитный механизм сработал мгновенно. Он не мог показать свою уязвимость, не мог признаться в своей многолетней одержимости парню, который так явно его презирал.
- Ладно, Рассел, успокойся, - сухо ответил Макс, напуская на себя вид полного равнодушия. - Я и сам не собирался устраивать драму. Я просто поддался моменту, понимаешь? Мне тоже нравятся женщины, у меня есть личная жизнь. Просто тогда была подходящая атмосфера, этот афродизиак, алкоголь... Это была просто глупость. Ошибка. Ничего личного.
Джордж на секунду замер, и на его лице промелькнуло нечто похожее на облегчение, смешанное с горькой обидой. Слова Макса о том, что это была «просто ошибка под воздействием атмосферы», больно ударили по его самолюбию, хотя именно этого объяснения он и требовал.
Но в следующий миг взгляд Макса непроизвольно спустился вниз, к груди Джорджа, скрытой под тонкой белой командной поло. Память Ферстаппена услужливо напомнила ему, какими багровыми и беззащитными были эти соски под кубиками льда. Макс медленно запустил руку в карман своих джинсов и вытянул оттуда небольшую, запечатанную упаковку. Это были новые, качественные защитные пластыри круглой формы, купленные им специально. Он протянул их Джорджу, держа на ладони.
- Вот, возьми, - тихо, но совершенно серьезно сказал Макс, глядя ему прямо в глаза. - Если на трассе комбинезон или белье будут сильно тереть там... ну, ты понял. Наклей их. Это поможет избежать боли.
Для Джорджа это стало последней каплей. Эти пластыри на ладони Макса были не просто проявлением странной, извращенной заботы, они были прямым, материальным напоминанием о его самом глубоком позоре, о минуте, когда он умолял этого человека в туалетной кабинке, пока его тело предательски выгибалось навстречу чужим рукам. Макс топтал его достоинство, напоминая о слабости, которую Джордж так отчаянно пытался вычеркнуть из памяти.
Вся ярость, копившаяся внутри Рассела целый месяц, взорвалась в одно мгновение. Лицо его исказилось от бешенства.
- Пошел ты к черту, Ферстаппен! - рякнул Джордж.
В ту же секунду его правая рука со свистом рассекла воздух. Тяжелый, точный кулак британца с глухим, костным стуком врезался прямо в скулу Макса. Удар был такой силы, что голову Ферстаппена резко откинуло в сторону, а сам он пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Джордж, тяжело дыша и даже не взглянув на результат своего гневного порыва, развернулся на пятках и стремительным шагом покинул проход, скрываясь в толпе паддока.
Макс остался стоять один, прижимая ладонь к быстро опухающей, горящей боли щеке. Из угла его губы проступила тонкая струйка крови. Он собирался выругаться, но в этот самый момент из-за угла соседнего моторхоума донесся отчетливый, сухой щелчок затвора профессиональной камеры, сопровождаемый яркой, мгновенной вспышкой.
Макс резко повернул голову. Там, в полутени между конструкциями, стоял один из наглых европейских таблоидных репортеров. В его руках был огромный длиннофокусный объектив, а на лице играла торжествующая, хищная улыбка человека, который только что сорвал самый крупный куш в своей карьере, пилот Мерседеса с размаху бьет в лицо лидера чемпионата мира. Скандал, способный взорвать Формулу-1, был зафиксирован на цифровой матрице, и у Макса внутри все похолодело.
Вкус собственной крови на прокушенной губе и пульсирующая боль в скуле мгновенно вывели Макса из оцепенения. Гоночные инстинкты, отточенные годами на трассе, сработали молниеносно: Макс сорвался с места, тяжело отталкиваясь от асфальта, и бросился в ту сторону, где секундой ранее мелькнула фигура наглого репортера с длиннофокусным объективом. Он был готов разорвать этого стервятника голыми руками, разбить его камеру вдребезги, вытащить карту памяти и уничтожить любые доказательства того, что здесь только что произошло. Но лабиринт командных построек, гостевых зон и узких, извилистых коридоров паддока был слишком запутанным. Фотограф, явно знавший все черные ходы и слепые зоны, растворился в толпе механиков и VIP-гостей так же быстро, как и появился. Макс пробежал еще несколько десятков метров, тяжело дыша и чувствуя, как адреналин смешивается с ледяным предчувствием катастрофы, а затем остановился, с силой ударив кулаком по металлической ограде. Он упустил его. И оба они прекрасно понимали, что это значит. Завтрашний день обещал стать самым громким кошмаром в их карьерах.
Утро обрушилось на Формулу 1 не привычным ревом прогреваемых моторов и не звоном бокалов с шампанским на яхтах, а оглушительным, всепоглощающим информационным взрывом. Фотография была абсолютно везде. Едва Макс открыл глаза и взял в руки телефон, как на него обрушилась лавина уведомлений. Кадры были потрясающего, пугающего качества. На них была запечатлена каждая деталь: искаженное от первобытной ярости, раскрасневшееся лицо обычно сдержанного и аристократичного Джорджа Рассела, его сжатый в каменный кулак правый хук, и голова самого Ферстаппена, резко откинутая в сторону от сокрушительного удара. Снимок источал такую неприкрытую агрессию и драму, что таблоиды буквально захлебнулись от восторга. Первая полоса британской «The Sun» кричала огромными буквами: «БИТВА В МОНАКО: РАССЕЛ ОТПРАВЛЯЕТ В НОКАУТ ЧЕМПИОНА!». Итальянская пресса, немецкие журналы, спортивные телеканалы, бесчисленные паблики в мессенджерах и социальных сетях, весь мир гудел только об одном. Никого больше не интересовали настройки болидов, прижимная сила или шансы на поул-позицию. Всех интересовало только то, какая черная кошка пробежала между главными звездами двух самых непримиримых команд чемпионата.
Реакция руководства не заставила себя долго ждать. Уже через два часа после того, как фотографии взорвали интернет, Макс оказался в закрытой, звукоизолированной переговорной комнате на верхнем ярусе моторхоума. Воздух здесь был таким густым и наэлектризованным, что казалось, от малейшей искры прогремит взрыв. За длинным овальным столом восседали Кристиан Хорнер и Тото Вольфф, временно забывшие о своей многолетней вражде ради спасения репутации спорта и своих брендов. Вокруг них, словно стая встревоженных воронов, суетились главные пиар-менеджеры обеих команд, антикризисные консультанты и юристы. Джордж уже сидел там, когда Макс вошел в комнату. Британец выбрал кресло на максимально возможном расстоянии, в самом дальнем углу стола. Он сидел со скрещенными на груди руками, ссутулившись, бледный как полотно, и сверлил взглядом столешницу, категорически отказываясь поднимать глаза на вошедшего Ферстаппена. На скуле Макса отчетливо темнел свежий, наливающийся синевой кровоподтек, физическое доказательство чужой ненависти, которое Макс, как ни странно, ощущал почти с мазохистским трепетом. Это был след Джорджа на его теле.
- Вы хоть понимаете, что вы натворили?! - голос Тото Вольффа сорвался на крик, едва дверь за Максом плотно закрылась. Руководитель Мерседеса с силой ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть чашки с кофе. - Мы в Монако! Здесь самые крупные спонсоры, королевская семья, инвесторы! И что они видят? Как два топ-пилота устраивают уличную драку в подворотне, словно пьяные футбольные фанаты!
Кристиан Хорнер, чье лицо пошло красными пятнами от едва сдерживаемого гнева, поддержал коллегу, тяжело опираясь руками о стол и нависая над присутствующими.
- Совет директоров Ред Булл обрывает мне телефон с самого утра. Формула 1 это элитный спорт, а не бойцовский клуб! - процедил Хорнер, переводя испепеляющий взгляд с Макса на Джорджа. - Я хочу знать, из-за чего это произошло. Прямо сейчас. Что, черт возьми, между вами двумя случилось такого, что ты, Джордж, распускаешь руки, а ты, Макс, даже не пытаешься уклониться? Какая причина?!
В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина. Только гул кондиционера нарушал это напряженное молчание. Тото и Кристиан сверлили своих гонщиков взглядами, ожидая объяснений, взаимных обвинений или хотя бы жалких оправданий. Но оба пилота молчали как могилы. Джордж до боли стиснул челюсти, его пальцы, впившиеся в предплечья, побелели. Он физически не мог открыть рот. Как он мог сказать им правду? Как мог признаться, что месяц назад в Лос-Анджелесе его накачали афродизиаком, а этот человек, сидящий сейчас с разбитым лицом, трогал его обнаженную грудь кубиками льда, заставляя стонать в кабинке туалета? От одной мысли о том, что эта грязная тайна станет известна сидящим здесь людям, Джорджа бросало в холодный пот. Он скорее позволил бы уволить себя из спорта, чем произнес бы это вслух.
Макс, в свою очередь, сидел абсолютно спокойно, откинувшись на спинку кожаного кресла. Он смотрел на сжавшегося Рассела и чувствовал, как внутри него растекается странное, темное удовлетворение. Джордж боялся. Джордж был в панике. И этот секрет связывал их прочнее любых контрактов. Макс не собирался произносить ни слова. Он никогда не предал бы то, что произошло между ними, даже если бы Хорнер пригрозил разорвать с ним контракт. Тишина продолжалась, становясь всё более угрожающей. Руководители команд начинали терять остатки терпения, осыпая их новыми порциями ругательств и угроз, когда внезапно один из старших пиар-менеджеров, поправляя съехавшие на нос очки, нерешительно поднял руку.
- Господа... если пилоты отказываются говорить, возможно, нам не стоит докапываться до истинной причины, - робко, но рассудительно начал он, привлекая к себе внимание всего стола. - В эпоху интернета правда это то, во что поверят люди. Нам нужно не оправдываться, а перехватить нарратив. Если мы скажем, что они подрались из-за личной ненависти или конфликта на трассе, это разрушит имидж обоих брендов. Но что, если мы перевернем ситуацию на сто восемьдесят градусов?
- Говори конкретнее, - мрачно бросил Тото, скрестив руки на груди.
- Давай объясним это так, будто они... невероятно близкие друзья. Настоящие бро. Парни, которые проводят время вместе вне трассы, - менеджер начал воодушевляться собственной идеей, быстро жестикулируя. - Вспомните, вчера вечером был финальный, невероятно напряженный матч в хоккее между двумя топовыми командами НХЛ. Мужчины, спорт, азарт, ставки. Что, если мы выпустим совместный пресс-релиз о том, что Джордж и Макс смотрели матч вместе? Они просто яростно болели за разные команды, поспорили, эмоции зашкалили, кто-то сказал лишнее про любимого игрока, и они, как это бывает у близких друзей, немного помахали кулаками. Никакой злобы. Чисто спортивный, дружеский азарт, который вышел из-под контроля.
Хорнер и Вольфф переглянулись, их лица начали медленно расслабляться. В мире циничного пиара это звучало как спасательный круг. Это превращало грязную драку в забавный, человечный инцидент, показывающий, что звезды Формулы 1 тоже подвержены обычным фанатским страстям.
- Фанатам нравится броманс. Они обожают, когда гонщики дружат, - подхватил второй пиарщик из стана Ред Булл. - Это смягчит удар. Но есть одна проблема. Чтобы в этот миф поверили, чтобы ни у одного журналиста, ни у одного болельщика не осталось сомнений в их крепкой мужской дружбе, одного пресс-релиза будет мало. Нам нужны доказательства.
- И что вы предлагаете? - спросил Джордж, его голос дрогнул, и он впервые за всё утро поднял взгляд, в котором плескался неподдельный ужас. Он уже догадывался, к чему всё идет.
- Контент, Джордж. Огромное количество совместного контента, - безапелляционно заявил пиарщик. - С этого самого момента Ред Булл и Мерседес запускают совместную пиар-кампанию. Вы будете записывать вместе видео для ютуба, играть в приставки на камеру, давать парные интервью, смеяться, шутить друг над другом в социальных сетях. Вы должны стать неразлучными. Мы создадим из вас главный дружеский дуэт паддока. Никто не поверит в серьезность драки, если завтра вы в обнимку будете проходить по пит-лейну и смеяться над этим у всех на виду.
Для Джорджа эти слова прозвучали как смертный приговор. Его плечи безвольно опустились. Избегать Макса, вычеркнуть его из своей жизни, заблокировать его номер, это было единственным способом сохранить рассудок и остатки самоуважения. А теперь руководство его собственной команды, ради спасения репутации, собственноручно бросает его в объятия человека, который вызывает у него мучительную смесь ненависти, стыда и того самого запретного, пугающего желания, в котором он отказывался признаваться даже самому себе. Джордж сидел, парализованный осознанием своего бессилия, недовольно поджав губы и с отвращением глядя на полированное дерево стола. Он был в ловушке.
Макс же, напротив, сидел ни жив ни мертв, пытаясь удержать на лице маску сдержанного раздражения, хотя внутри него в этот момент разворачивался настоящий карнавал ликования. Его сердце билось о ребра с такой силой, что, казалось, это было слышно на всю комнату. Он месяц сходил с ума от тишины, месяц изводил себя мыслями о том, как снова приблизиться к британцу. Он готов был смириться даже с побоями, лишь бы Джордж обратил на него внимание. И теперь, благодаря одному удачному кадру репортера и гениальности циничных пиарщиков, Джорджу Расселу на официальном уровне, приказом Тото Вольффа, запретили его избегать. Более того, их обязали проводить время вместе, смеяться, касаться друг друга перед камерами и изображать неразлучных друзей. Для Макса это был не просто выход из ситуации, это был величайший подарок судьбы. Он опустил глаза, пряча за напускным недовольством маниакальный, хищный блеск своих светлых глаз.
В тот день, под стук судейских молотков корпоративной машины Формулы-1, все единогласно поддержали этот спасительный миф. Пресс-релиз был составлен в течение часа, и интернет взорвался новой волной обсуждений, теперь уже с облегченным смехом и тысячами новых мемов про фанатов хоккея. А для Макса и Джорджа началась совершенно новая, изматывающая и невероятно опасная миссия, которую пресса очень скоро, с легкой руки фанатов, окрестит эпохой «Лучших друзей Русстаппенов». Макс был готов играть в эту игру до конца. Ведь теперь у Джорджа просто не было пути к отступлению.