Глава 3
Оставшись в полном одиночестве после ухода Джорджа, Макс еще долго стоял у закрытой двери, прислушиваясь к затихающему шуму шагов на подъездной дорожке. Дом мгновенно показался ему огромным, пустым и пугающе холодным, несмотря на то, что калифорнийское солнце уже вовсю заливало комнаты своим золотистым светом. Механически, словно на автопилоте, Ферстаппен вернулся на кухню и убрал со стола оставшуюся после завтрака посуду. Каждое движение давалось ему с трудом, мысли путались, а перед глазами все еще стоял образ Рассела, растрепанного, смущенного, одетого в чужие вещи, которые сидели на нем так вызывающе правильно. Когда с уборкой было покончено, Макса непреодолимо потянуло наверх. Он поднимался по лестнице медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, и вошел в спальню, которую Джордж покинул всего полчаса назад.
Комната все еще сохранила едва уловимый шлейф его присутствия. Макс подошел к огромной кровати и, не раздеваясь, рухнул на мятые простыни, лицом в подушку, на которой спал британец. Его накрыло с головой. Запах Джорджа, дорогая туалетная вода, смешанная с тонким ароматом чистого тела и тем самым сладковатым, лихорадочным мускусом ночного возбуждения въелся в ткань. Макс закрыл глаза и сделал глубокий, жадный вдох, чувствуя, как внутри него с новой силой закипает подавленное желание. Лежа в этой постели, он впервые позволил себе признаться в том, насколько сильно его измучила собственная благородность. В ночной тишине, когда Джордж плавился от жара в ледяной воде ванны и умолял о помощи, Макс сдержался, посчитав это единственным верным решением. Но теперь, в тишине пустой спальни, его душу терзало горькое, яростное сожаление. Мозг, изголодавшийся по близости, подкидывал безумные картины: он ведь мог просто помочь ему, мог коснуться его своими руками, подарить ему ту разрядку, в которой Джордж так отчаянно нуждался. Он мог хотя бы поцеловать эти приоткрытые, зовущие губы, забрать себе их вкус, пока Рассел не соображал, что происходит. Макс перевернулся на спину, уставившись в потолок, и до боли сжал кулаки. Эта одержимость становилась опасной, она пускала корни глубоко под кожу, превращая каждую минуту разлуки в изощренную ментальную пытку.
Весь оставшийся день и последующую ночь Макс провел как в тумане, безуспешно пытаясь отвлечься тренировками и бесконечными звонками по работе, но реальность обрела краски лишь на следующий день, когда экран его телефона внезапно загорелся. На дисплее высветилось короткое сообщение от Джорджа: «Привет. Ты сегодня свободен вечером?». Сердце Макса совершило безумный кульбит, пропустив удар, а в кровь хлынул мощный заряд адреналина, сравнимый разве что со стартом гонки. Первым порывом, диким и неосознанным, было мгновенно набрать ответ: «Да, я свободен для тебя в любое время, 24/7, только скажи куда ехать». Пальцы уже зависли над клавиатурой, но Ферстаппен вовремя остановил себя. Гоночный инстинкт, требующий холодного расчета и контроля над эмоциями, заставил его замереть. Он не мог выдать себя, не мог показать, насколько сильно этот парень контролирует его мысли. Макс отложил телефон на стол и заставил себя смотреть на секундомер, отсчитывающий долгую, мучительную, бесконечную минуту. Каждая секунда казалась вечностью, пока он боролся с собственным нетерпением. Наконец, когда цифры сменились, он взял смартфон и сухо, лаконично написал: «Да, сегодня я свободен». Ответ пришел почти сразу. Джордж скинул адрес одного из самых престижных и закрытых ресторанов Лос-Анджелеса, добавив, что столик заказан на восемь вечера и он очень хочет отблагодарить Макса за его благородный поступок. Макс отбросил телефон и решительным шагом направился к своему гардеробу, но стоило ему открыть дверцы шкафа, как его постигло глубокое разочарование. Все его вещи состояли либо из бесформенных командных футболок Ред Булл, худи со спонсорскими логотипами, либо из привычных повседневных скинни-джинсов и простых маек. Ничего из этого категорически не подходило для встречи с безупречным, всегда элегантным Расселом. Макс чертыхнулся, понимая, что не может позволить себе выглядеть неряшливо на фоне британца. Ему пришлось срочно сесть в машину и отправиться в ближайший дизайнерский бутик на Родео-Драйв. Прохаживаясь между вешалками с запредельно дорогими брендами, Макс чувствовал себя не в своей тарелке, пока его взгляд не упал на строгий, но стильный ансамбль. Он приобрел черные свободные брюки из тяжелой, струящейся ткани и шелковую рубашку глубокого черного цвета. Этот темный, монохромный образ казался ему идеальной броней, способной скрыть любые внутренние штормы.
Когда Макс вошел в полумрак ресторанного зала, где тихо играл джаз, и официант провел его к дальнему, уединенному столику, у него на мгновение перехватило дыхание. Джордж уже был там. Он выглядел ослепительно, почти нереально в свете приглушенных ламп. На нем был великолепный бежевый костюм индивидуального пошива, идеально подчеркивающий его высокий рост и широкие плечи, а светлые волосы были безукоризненно уложены. Рассел приветливо улыбнулся, когда Макс опустился на стул напротив него, и они сделали заказ: изысканные блюда авторской кухни и бутылку невероятно дорогого, выдержанного вина. Поначалу вечер складывался просто идеально. Они разговаривали о машинах, обсуждали капризы трассы, шутили над последними сплетнями из паддока, казалось, барьер неловкости окончательно сломлен. Однако Макс, чье внимание всегда было обострено до предела, начал замечать странные изменения в поведении своего спутника. С каждой минутой лицо Джорджа становилось все более бледным, а на его лбу проступали едва заметные капли пота. Он почти не прикасался к своей еде, его движения стали скованными, напряженными, а в глазах периодически вспыхивали искорки настоящей физической боли. Каждый раз, когда Джордж пытался выпрямиться или потянуться за бокалом, он едва заметно кривился и шумно втягивал воздух сквозь зубы. Причина этого дискомфорта была скрыта от чужих глаз, но Макс понимал все без слов: плотная, жесткая ткань дорогой рубашки от костюма при каждом мимолетном движении терлась об его все еще опухшие, гиперчувствительные после ночных ласк соски, причиняя Джорджу невыносимую, изнуряющую боль. Рассел держался из последних сил, пытаясь сохранить светскую мину, но его тело его предавало, краска отливала от щек, оставляя лишь болезненную бледность.
Наконец, не выдержав этой скрытой пытки, Джордж прервал их разговор на полуслове. Он неловко поднялся со своего места, едва не задев бокал, и глухим, севшим голосом пробормотал, что ему нужно ненадолго отлучиться в уборную. Макс проводил его взглядом, чувствуя, как внутри него нарастает глухое, тяжелое беспокойство. Он подождал несколько минут, глядя на нетронутую еду в тарелке Джорджа и рубиновую жидкость в его бокале. Ожидание казалось невыносимым. Терпение Ферстаппена лопнуло, когда пошел уже второй десяток минут, а британец так и не вернулся. Внутри заворочался страх, смешанный с непреодолимым защитным инстинктом, Макс просто больше не мог сидеть на месте, зная, что Джорджу плохо. Он поднялся из-за стола и быстрыми, уверенными шагами направился в сторону мужской уборной, расположенной в глубине заведения. Войдя в просторное, отделанное темным мрамором и зеркалами помещение, Макс никого не обнаружил у раковин. Стояла обманчивая, глухая тишина. Он сделал несколько шагов вглубь, осматривая ряд закрытых дверей, как вдруг из глубины пространства донесся тихий, прерывистый и полный неподдельного страдания стон. Этот звук заставил Макса похолодеть. Он безошибочно определил, из какой именно кабинки шел звук, и шагнул к ней. Толкнув дверь, он с удивлением обнаружил, что она не заперта, Джордж в своем полуобморочном состоянии просто забыл повернуть защелку.
Картина, открывшаяся Максу, мгновенно выжгла все мысли из его головы. Джордж сидел на закрытой крышке унитаза, его бежевый пиджак был брошен на пол, а дорогая рубашка полностью расстегнута, обнажая тяжело вздымающуюся грудную клетку. Его голова была запрокинута назад, глаза закрыты, а дыхание было рваным и свистящим. Но хуже всего было то, что его соски, раздраженные жестким трением ткани, выглядели пугающе воспаленными, ярко-красными, почти багровыми на фоне бледной, покрытой испариной кожи. Джордж тихо всхлипывал, не в силах больше терпеть эту жгучую боль, и в этот самый момент в коридоре, ведущем в уборную, послышались громкие мужские голоса и смех, кто-то из посетителей ресторана решил зайти внутрь. Макс среагировал мгновенно, на чистых гоночных рефлексах, когда секунда решает всё. Он не мог допустить, чтобы кто-то увидел Рассела в таком разобранном, интимном и уязвимом виде. Не думая о последствиях, Ферстаппен буквально ворвался внутрь кабинки, резко потянув дверь за собой и с глухим щелчком заперев замок изнутри за долю секунды до того, как чужие шаги раздались у раковин.
Пространство кабинки было катастрофически узким, рассчитанным едва ли на одного человека, и теперь они оказались заперты в этом тесном, удушающем замкнутом квадрате вдвоем. Макс стоял вплотную к Джорджу, их тела были грубо и неизбежно прижаты друг к другу. От резкого движения Ферстаппена и нахлынувшего потока воздуха ткань расстегнутой рубашки Джорджа снова сдвинулась, задев воспаленную кожу груди, и из горла британца готов был вырваться громкий, отчаянный вскрик боли, способный привлечь внимание людей за дверью. Но Макс не позволил ему этого сделать. Действуя жестко и бескомпромиссным напором, он мгновенно вскинул руку и плотно, властно накрыл ладонью приоткрытые губы Джорджа, намертво заглушая любой звук. Одновременно с этим Макс подался вперед всей своей тяжелой, мускулистой массой, еще сильнее вжимая Рассела в стену кабинки, лишая его малейшей возможности пошевелиться. В замкнутом пространстве воцарилась звенящая, наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь глухими голосами мужчин, моющих руки снаружи, и бешеным стуком двух сердец, бившихся в один безумный тактомер. Джордж округлил глаза от шока и испуга, его влажный, затуманенный взгляд уперся прямо в темные, горящие первобытным огнем глаза Макса, находившиеся всего в паре сантиметров от его собственного лица. Чужая горячая ладонь на губах, близость обнаженной груди, обтянутой черным шелком, и жесткое, непреклонное давление тела Макса создавали вокруг них кокон абсолютного, порочного безумия, из которого у них двоих уже не было пути назад.
Шаги снаружи наконец затихли. Звук льющейся из крана воды прекратился, хлопнула тяжелая входная дверь уборной, и эхо сытого, беззаботного смеха случайных посетителей ресторана растворилось в глубине коридора. Внутри тесной кабинки воцарилась оглушительная, почти осязаемая тишина. Напряжение между двумя мужчинами достигло той критической отметки, когда воздух кажется наэлектризованным, а любое неосторожное движение грозит взрывом.
Джордж, все еще прижатый спиной к холодному кафелю стены, нашел в себе силы поднять голову. Его взгляд, обычно такой сдержанный и дипломатичный, сейчас горел неподдельным, яростным гневом, пополам замешанным на жгучем стыде. Он смотрел на Макса в упор, тяжело и прерывисто дыша прямо в его ладонь, которая все еще плотно закрывала ему рот. Это безмолвное обвинение заставило Ферстаппена медленно, неохотно разжать пальцы. Его рука неохотно скользнула вниз по подбородку Рассела, оставляя на коже обжигающий след своего тепла.
- Какого черта, Макс? - сорвался на хриплый шепот Джордж, судорожно сглатывая. - Что ты творишь? Зачем ты ворвался сюда?
- Ты ушел слишком надолго, - ответил Макс, и его голос в этом замкнутом пространстве прозвучал непривычно низко, с утробными, рокочущими нотками. - Я пришел проверить, все ли с тобой в порядке. И, как вижу, не зря.
Глаза Макса, словно ведомые непреодолимой силой, медленно опустились вниз, игнорируя протест на лице британца. Ткань бежевой рубашки Джорджа была полностью расстегнута, являя миру его бледную, тяжело вздымающуюся грудь. На этом светлом фоне багровые, сильно опухшие соски выглядели пугающе ярко. Они были воспалены от постоянного, безжалостного трения дорогой ткани, и Макс видел, как мелко дрожат мышцы вокруг них. Это зрелище пробудило внутри Ферстаппена всю ту темную, голодную одержимость, которую он так отчаянно пытался утопить в себе последние сутки. Они манили его, гипнотизировали, требовали прикосновения.
- Это невыносимо... - тихо, сквозь зубы процедил Джордж, теряя остатки своего высокомерия. Боль была слишком острой, пульсирующей, лишающей возможности нормально мыслить. На лице Рассела отразилась такая степень уязвимости, которую он никогда и ниму бы не позволил увидеть в обычной жизни. - Рубашка... каждое движение как наждачка.
Макс сглотнул вставший в горле ком, заставляя свой раскаленный мозг выдать хоть одно рациональное решение.
- Я знаю, что может помочь, - тихо произнес он, делая шаг назад, чтобы дать Джорджу хотя бы глоток кислорода. - Лед. Он снимет отек и заморозит нервные окончания. Ты сможешь досидеть этот ужин.
Джордж стоял, прислонившись к стене, с распахнутой рубашкой, и в его глазах читалась полная капитуляция. В этот момент он был готов согласиться на любое предложение, на любую дикость, лишь бы прекратить эту изнуряющую, тупую боль, которая вытягивала из него все силы. Он лишь слабо кивнул, не в силах облечь свои чувства в слова.
- Закройся изнутри, - скомандовал Макс, уже потянув на себя ручку двери кабинки. - Я вернусь через минуту. Никому не открывай.
Макс пересек роскошный зал ресторана стремительным, размашистым шагом. Его сосредоточенное, мрачное лицо не выражало ничего, кроме ледяной решимости, хотя внутри него бушевал настоящий шторм. Найдя глазами официанта, он подошел к нему вплотную, перехватывая его взгляд.
- Мне нужен стакан с чистым льдом. Прямо сейчас. И принеси несколько медицинских пластырей из аптечки, - сухо, не терпящим возражений тоном произнес Ферстаппен.
Официант, даже не посмел задать ни одного лишнего вопроса. Вежливый кивок, и уже через полминуты в руках Макса оказался тяжелый хрустальный стакан, доверху наполненный прозрачными кубиками льда, а рядом на подносе лежали несколько полосок телесного пластыря. Макс забрал всё и, развернувшись, направился обратно в туалетную комнату.
Оказавшись перед запертой кабинкой, он негромко постучал костяшками пальцев по дереву.
- Джордж, это я, Макс. Открывай.
Раздался тихий щелчок замка. Дверца медленно приоткрылась, и Макс скользнул внутрь, тут же задвигая задвижку обратно. Джордж стоял в прежней позе, но теперь его бледные пальцы судорожно сжимали края бежевой рубашки, разводя их как можно дальше в стороны, чтобы ткань ни в коем случае не соприкасалась с гиперчувствительной кожей груди. Он выглядел измотанным, его дыхание оставалось рваным.
Макс не стал терять ни секунды. Он не дал Джорджу времени подумать, опомниться или включить свою привычную рациональность. Британцу даже не пришло в голову сказать дежурное: «Нет, спасибо, я сам». Ферстаппен опустил пальцы в стакан, доставая первый кубик льда, холодный, грани которого уже начали подтаивать, становясь скользкими.
Он шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, и прижал лед прямо к правому соску Джорджа.
- С-ах!.. - из горла Рассела вырвался резкий, рваный, болезненный стон. Его тело судорожно дернулось от неожиданного, шокового контраста температур.
- Тихо, - выдохнул Макс, его собственная рука слегка дрожала, когда он начал медленно, круговыми движениями водить кубиком льда по воспаленной, багровой коже.
Это было невероятное, почти порочное зрелище. Под действием пронизывающего холода соски Джорджа начали мгновенно реагировать, они сжимались, твердели, словно пытаясь спрятаться от этого ледяного прикосновения, и одновременно с этим капризно подергивались вслед за каждым движением руки Макса. Холодная вода таяла от тепла чужого тела, тонкими, блестящими ручейками стекала по плоскому, рельефному животу Рассела, исчезая за поясом его брюк.
Джордж зажмурился, его лицо исказилось в гримасе, где боль теперь странным образом смешивалась с острым, пронзительным удовольствием. Он сильнее сжал в кулаках края своей рубашки, так что ногти вонзились в ладони. Звуки, которые исходили из его горла, эти тихие, задушенные всхлипы и прерывистые вздохи действовали на Макса как самый сильный наркотик. Они пробуждали в нем первобытные инстинкты.
Первый кубик льда полностью растаял в пальцах Ферстаппена, превратившись в воду. Не разрывая зрительного контакта, Макс потянулся к стакану и достал второй. Его движения стали более уверенными, настойчивыми. Он массировал левую сторону груди Джорджа, и его пальцы то и дело умышленно задевали твердые, замороженные пики. Внутри Макса все горело. Ему до безумия, до физической боли в челюсти хотелось отбросить этот чертов лед, припасть губами к этой мокрой, пахнущей холодом коже, взять эти набухшие соски в рот, ласкать их горячим языком, кусать до криков, забирая себе каждую каплю чужого страдания и наслаждения. Но он держался, сцепив зубы, хотя кровь в его жилах уже превратилась в кипящую лаву.
Вода продолжала стекать с груди Джорджа, пропитывая пояс его светлых брюк. И в какой-то момент, сквозь пелену собственного каторжного самообладания, Макс заметил то, что окончательно разрушило хрупкий баланс этой ночи. Внизу, под тонкой тканью дизайнерских брюк Рассела, отчетливо обозначился тугой, тяжелый бугорок. Тело Джорджа, измученное недавним действием сильнейшего афродизиака и подвергшееся новому, шоковому сенсорному воздействию, выдало абсолютно неконтролируемую, чистую физиологическую реакцию. Он возбудился. Безумно, до предела.
Макс замер на долю секунды, глядя на это явное свидетельство чужой слабости. На его губах появилась темная, опасная полуусмешка. Он наклонился ближе, почти касаясь губами ушной раковины британца, и его горячее дыхание опалило влажную кожу.
- Смотри-ка, Джордж... - прошептал Макс, и этот шепот заставил Рассела вздрогнуть. - Это нормально. Это просто обычная реакция твоего тела на шок и холод. Не пытайся с этим бороться.
Джордж открыл глаза, и в них не осталось ничего от прежнего гордого гонщика Мерседеса. Там был лишь туман, густой, беспросветный туман калейдоскопа ощущений, в котором он стремительно тонул. Разум Рассела больше не мог обрабатывать информацию, сигналы боли путались с сигналами дикого, первобытного вожделения.
Макс не дал ему опомниться. Опустив стакан со льдом на узкий бортик, он свободной рукой уверенно и жестко потянулся к ремню Джорджа. Раздался металлический щелчок, затем короткий, сухой звук расстегивающейся молнии. Одновременно с этим Макс другой рукой расстегнул собственные брюки. Одним плавным, хозяйским движением он освободил их обоих, выводя этих двух «бойцов» на свет в полумраке тесной кабинки, и плотно обхватил их своей широкой, горячей ладонью.
Джордж судорожно дернулся вперед, его рот открылся в беззвучном крике, но Макс тут же прижал его своим телом обратно к стене, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр. Хватка Ферстаппена была надежной, тяжелой и невероятно правильной. Его рука пришла в движение, задавая плотный, быстрый и безжалостный темп, соединяя их кожу, заставляя их чувствовать пульсацию друг друга.
- Макс... боже... нет, я... - попытался выдавить из себя Джордж, но его пальцы окончательно выпустили края рубашки. Руки британца слепо взметнулись вверх, находя опору на широких, обтянутых черным шелком плечах Макса, судорожно сжимая ткань.
- Молчи, Рассел. Просто чувствуй, - оборвал его Макс, продолжая двигать рукой внизу, в то время как пальцы его второй руки вернулись к мокрой, онемевшей от холода груди Джорджа, сжимая и оттягивая затвердевшие соски, создавая безумный, разрывающий сознание контраст между ледяным пожаром сверху и удушающим, концентрированным жаром внизу.
Для Джорджа мир окончательно перестал существовать. Стены кабинки, звуки ресторана за дверью, его карьера, его девушка, его гордость, всё это превратилось в ничто, растворилось в этом глубоком, темном омуте, куда Макс Ферстаппен утягивал его за собой со всей силой своей многолетней, неодолимой одержимости. Джордж полностью оставил попытки соображать. Он закрыл глаза, откидывая голову назад, и целиком отдался во власть этих сильных, знающих рук, которые вели его к неизбежному, сокрушительному финалу.