Глава 2
Ночь для Макса превратилась в изощренную, изнуряющую пытку. Измученный собственным воздержанием, он ворочался на жестком диване в гостиной, но сон не шел. Стоило ему закрыть глаза, как воспаленный мозг начинал с жестокой точностью воспроизводить каждую деталь прошедших часов, смакуя полутона и запахи. Хуже того, изголодавшееся воображение принялось играть с ним в опасные игры, дорисовывая то, чего на самом деле не было. В его лихорадочных ночных видениях Джордж не просто стонал от действия препарата, он звал его. В этих фантомных воспоминаниях Рассел шептал сорванным, умоляющим голосом: «Макс, я хочу тебя... возьми меня, я люблю тебя». Эти выдуманные слова врезались в сознание Ферстаппена раскаленным клеймом, заставляя его сердце биться на пределе возможностей.
Задолго до рассвета, когда предрассветные сумерки едва окрасили комнату в серые тона, Макс понял, что больше не выдержит. Он поднялся с дивана и, словно ведомый невидимым магнитом, вернулся в ту самую ванную комнату. Там все еще пахло сыростью и едва уловимым, сладковатым ароматом чужого возбуждения. Глядя на пустую белоснежную чашу ванны, Макс снова увидел перед собой мокрого, беззащитного Джорджа. Наваждение было настолько сильным, что Ферстаппен, тяжело и хрипло дыша, расстегнул свои джинсы и прямо там, глядя на пустую воду, излился в кулак, утопая в воспоминаниях о запретной ночи и пытаясь заглушить эту дикую, пожирающую его изнутри потребность.
Когда Джордж открыл глаза, первое, что он увидел это незнакомый высокий потолок, залитый мягким калифорнийским солнцем. В голове стоял тяжелый гул, а тело казалось чужим и неповоротливым. Первой ленивой мыслью было привычное для клубных тусовок предположение: неужели он вчера перебрал и подцепил какую-то девушку, оказавшись у нее дома? Но стоило ему сделать глубокий вдох и шевельнуться под одеялом, как странная, тянущая боль в груди заставила его замереть. Джордж опустил взгляд и приподнял ткань: его соски были неестественно, сильно опухшими и горели так, словно к ним прикладывали лед, а затем долго растирали. Эта физическая боль послужила триггером, затуманенные, рваные воспоминания начали медленно, болезненными вспышками возвращаться в его сознание.
Клуб. Чья-то навязчивая улыбка. Странный, горьковатый привкус коктейля, от которого внутри мгновенно разлился удушающий, липкий жар. Потом искаженное яростью лицо Макса, его железная хватка на запястье. Автомобиль. И холодная вода. Джордж отчетливо вспомнил ощущение ледяных капель на своей коже и то, как он сам, теряя остатки гордости и рассудка, ласкал себя на глазах у Ферстаппена. В памяти отчетливо всплыл собственный унизительный, умоляющий голос: «Макс, расстегни...» Он просил его открыть ширинку. На этом моменте воспоминания обрывались, погружая остаток ночи в сплошную темноту.
В этот самый момент дверь ванной комнаты тихо скрипнула, и в спальню вошел Макс. На нем был простой белый махровый халат, а влажные после душа волосы были небрежно зачесаны назад. От него пахло чистой водой и мылом. Джордж застыл в полном, парализующем ступоре, во все глаза глядя на своего соперника по трассе. Осознание того, где именно он находится и кто видел его в состоянии абсолютного, животного бесчестия, накрыло его волной стыда.
- Макс... - голос Джорджа прозвучал хрипло и неуверенно. Он судорожно сжал край одеяла у самой груди. - Между нами... между нами что-то было?
Макс остановился в паре шагов от кровати. Его лицо оставалось маской абсолютного, непроницаемого спокойствия, хотя внутри снова заворочался тот самый ночной зверь.
- Нет, Рассел, - ровно ответил Макс, заглядывая ему прямо в глаза. - Ничего не было. За это можешь не переживать.
Джордж заметно расслабился, его плечи опустились, и он издал тихий вздох облегчения, который, впрочем, тут же сменился неловкостью. Одеяло слегка соскользнуло, и Макс, чей взгляд был точен, как лазер, моментально заметил, какими опухшими и раздраженными выглядели соски британца после его ночных, яростных самоласк под действием афродизиака. Не говоря ни слова, Ферстаппен подошел к прикроватной тумбочке, плавно открыл небольшой пластиковый кейс аптечки и достал оттуда тюбик с успокаивающим, регенерирующим кремом. Он протянул его Джорджу.
- Нанеси на соски. Это снимет отек и боль, - коротко бросил Макс.
Лицо Джорджа мгновенно вспыхнуло густым, пунцовым румянцем. Сгорая от стыда, он дрожащими пальцами принял тюбик, отвернулся и, приоткрыв одеяло, медленно начал наносить прохладную мазь на свои багровые, воспаленные соски. Его лицо болезненно исказилось от первого же прикосновения к гиперчувствительной коже; он тихо втянул воздух сквозь зубы, аккуратно втирая крем круговыми движениями. Макс стоял рядом и не сводил с него глаз. Эта сцена действовала на него разрушительно. Кровь в его жилах взбунтовалась с новой, неодолимой силой, смывая все ночные барьеры. Смотря на то, как Джордж морщится от боли, касаясь самого себя, Макс едва сдерживал дикое, первобытное желание шагнуть вперед, сорвать с него это чертово одеяло и завалить обратно на подушки. Ему хотелось самому коснуться этой багровой кожи, но не кремом, он хотел ласкать эти соски горячим языком, сцепиться на них зубами до тихих криков, грубо и властно взять этого парня прямо здесь, в утренних лучах солнца. Он до дрожи в коленях хотел, чтобы Джордж снова умолял его, чтобы он плакал под ним от избытка чувств, полностью подчиненный его воле. Макс уже готов был поддаться этому безумию, его пальцы на поясе халата сжались, но в этот момент Джордж тихо выдохнул, закрутил крышечку тюбика и отложил его в сторону, возвращая себе относительное самообладание. Этот звук вернул Макса к реальности. Он резко тряхнул головой, загоняя свои темные фантазии обратно в клетку, и с трудом выровнял дыхание.
- Одежда в шкафу, я подобрал тебе что-то из своего, - сухо произнес Макс, отворачиваясь к выходу, чтобы Джордж не заметил бешеного блеска в его глазах. - Спускайся на кухню. Позавтракаем вместе.
Золотистые утренние лучи калифорнийского солнца лениво пробивались сквозь огромные панорамные окна, заливая просторную кухню мягким, почти осязаемым светом. В воздухе плыл густой, аппетитный аромат поджаривающегося бекона, сосисок и свежезаваренного кофе, начисто стирая из атмосферы дома ночной кошмар. Макс стоял у кухонного острова, спиной к лестнице, полностью сосредоточенный на шипящей сковороде. На нем не было ничего, кроме свободных серых трико, которые низко сидели на его бедрах, удерживаемые лишь честным словом и завязанным наспех шнурком. Его широкая, мускулистая спина с четким рельефом лопаток и темная полоса волос, спускающаяся от затылка вдоль позвоночника, были полностью обнажены. На коже все еще поблескивали мелкие капли воды после недавнего, отчаянного душа, в котором он пытался смыть свое ночное безумие. Каждое его движение было точным, механическим, он переворачивал сосиски длинными щипцами, разбивал яйца одной рукой, словно пытался занять свои мысли хоть какой-то рутинной работой, лишь бы не сорваться обратно в спальню. Вся его фигура источала тяжелую, скрытую силу, которая в этот утренний час казалась особенно домашней и одновременно пугающей.
Джордж спускался по лестнице медленно, придерживаясь за перила, так как его тело все еще отзывалось глухой, ленивой слабостью. Прежде чем выйти из спальни, он долго изучал одежду, которую Макс предусмотрительно оставил для него на кресле. Это был на удивление продуманный комплект: единственные во всем гардеробе Ферстаппена светлые, свободные брюки из легкой ткани и бежевая рубашка с короткими рукавами. Когда Джордж надел их, у него перехватило дыхание от того, как идеально они на него сели. Одежда Макса обычно была ему мала или сидела слишком плотно в плечах, но эти вещи легли на его высокую, худощавую фигуру так безупречно, словно Макс выбирал их в магазине специально под его стандарты. Ткань рубашки мягко ласкала кожу, почти не задевая все еще ноющие, болезненно опухшие соски, а новые, пахнущие фабричной свежестью боксеры Макса, которые Джордж решился надеть от безысходности, плотно облегали бедра, даря странное, интимное чувство чужого присутствия.
Остановившись на последней ступеньке, Джордж замер, невольно залюбовавшись открывшейся картиной. Макс, полуголый, поджарый, с золотистой кожей, подсвеченной солнцем, уверенно орудовал у плиты. В этот момент в голове Рассела промелькнула легкомысленная, почти абсурдная мысль: «Эх, если бы я был девушкой, я бы, наверное, сошел с ума от этой сцены. Настоящее идеальное утро из какого-то романтического фильма». Но Джордж тут же мысленно одернул себя, тряхнув головой, чтобы прогнать это наваждение. Ему нравились женщины. У него была прекрасная девушка, которую он любил, стабильные, понятные отношения, точно так же, как и у самого Макса, который уже несколько лет жил со своей спутницей. Они оба были обычными, гетеросексуальными мужчинами, запертыми в суровом мире королевских гонок, где не было места подобным глупостям. Рассел списал эту мимолетную мысль на остаточное действие ночного афродизиака и, тихо кашлянув, чтобы выдать свое присутствие, шагнул на блестящий паркет кухни.
Макс не обернулся сразу, хотя по тому, как на секунду напряглись мышцы на его пояснице, стало ясно, он услышал каждый шаг. Закончив раскладывать дымящуюся яичницу и сосиски по двум фарфоровым тарелкам, он выключил плиту и плавным, неторопливым движением перенес завтрак на мраморную столешницу барной стойки. Только после этого он повернулся лицом к Джорджу. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, мгновенно скользнул по фигуре британца, оценивая, как его собственная бежевая рубашка обтягивает широкие плечи Рассела и как свободные брюки подчеркивают длину его ног. В груди Макса сладко екнуло, Джордж в его вещах выглядел невероятно, естественно и правильно, словно так и должно было быть всегда.
- Садись, - коротко, чуть хрипло произнес Макс, кивая на высокий стул.
Джордж послушно опустился на сиденье, чувствуя, как между ними снова начинает сгущаться невидимое, осязаемое напряжение. Макс обошел стойку и сел слева от него, слишком близко, так что Джордж кожей чувствовал исходящее от его обнаженного торса тепло. Ферстаппен пододвинул к нему тарелку и взял вилку, начиная говорить ровным, будничным тоном, словно обсуждал телеметрию после свободных заездов.
- В общем, вчера на этой чертовой вечеринке я стоял недалеко от бара, - начал Макс, глядя исключительно на свою тарелку, хотя периферийным зрением ловил каждое движение соседа. - Я увидел, как какая-то баба крутилась возле твоего стакана. Ты отвернулся, а она вытащила флакон и что-то туда капнула. Прямо перед тем, как ты собирался сделать глоток, я успел перехватить твою руку и вылил эту дрянь. Правда, ты все-таки успел немного отпить. Когда я прижал эту суку в углу, она призналась, что это мощный синтетический афродизиак. Ты уже соображал с трудом, на ногах едва держался. Я пытался выбить из тебя адрес твоего отеля, но ты только мычал и нес какую-то чушь. Пришлось везти тебя к себе. Не оставлять же тебя там в таком виде.
Джордж слушал его, и с каждым словом его лицо становилось все более серьезным, а вилка в его руке на мгновение замерла. Вся неловкость утреннего пробуждения вдруг отступила перед осознанием масштаба произошедшего. Он посмотрел на Макса, на этого жесткого, бескомпромиссного гонщика, с которым они не раз сталкивались на трассе, обмениваясь колкостями в прессе и ведя непримиримую войну за каждый сантиметр асфальта.
- Макс... - Джордж сглотнул, его голос прозвучал тихо, но удивительно искренне. - Спасибо тебе. Серьезно. Я даже не знаю, как тебя отблагодарить. Учитывая наши, мягко говоря, непростые отношения на трассе... Ну, ты ведь понимаешь. Ты мог бы просто пройти мимо. Или, хуже того, снять мой позор на камеру, слить прессе, уничтожить мою репутацию к чертям. Это был бы идеальный компромат. Но ты поступил по-человечески. Ты спас меня, и я это очень ценю. Спасибо.
Макс медленно повернул голову и посмотрел на Джорджа в упор. Его светлые глаза потемнели, сузившись до опасных щелочек. Он не отводил взгляда, буквально впиваясь в лицо британца, пока тот аккуратно подносил к губам кусочек яичницы. Рассел сидел на его кухне, ел приготовленную им еду, дышал тем же воздухом и был одет в его рубашку, которая так пленительно контрастировала с нежной кожей его шеи. Внутри Макса снова заворочался тот самый первобытный, голодный зверь, который мучил его всю ночь. Пока Джордж говорил слова благодарности, Макс не слышал половины из них. Все его существо было сосредоточено на пухлых, розовых губах Джорджа, которые сейчас двигались, пережевывая пищу.
В голове Ферстаппена вспыхнула дикая, кинематографичная фантазия. Ему до боли в суставах захотелось прямо сейчас, прервав эту правильную, вежливую речь, протянуть руку, схватить Джорджа за затылок, пальцами зарываясь в его идеальные каштановые волосы, и потянуть на себя. Он хотел целовать эти губы грубо, голодно, размазывая по ним остатки завтрака, чувствуя вкус соли и чужого испуга. Он хотел кусать их до крови, заставляя Джорджа тихо вскрикивать, прямо здесь, на этой мраморной столешнице, заставляя его подчиниться этой многолетней, удушающей одержимости. Макс смотрел на него так интенсивно, что его собственные пальцы, сжимающие вилку, побелели от напряжения. Он хотел властвовать над этим гордым британцем, содрать с него свою же бежевую рубашку и заставить умолять о пощаде, как тот умолял ночью в ледяной воде.
Но внешне Макс лишь едва заметно кивнул, заставляя себя сделать глубокий, размеренный вдох. Лицо его оставалось непроницаемой каменной маской, отточенной годами интервью и подиумов. Это была всего лишь фантазия, недостижимая, запретная зона, которую он никогда не посмеет пересечь, чтобы не разрушить их жизни окончательно.
- Пустяки, Рассел. На трассе мы соперники, но я не оставляю людей в беде, - сухо ответил Макс, заставляя себя переключить внимание на свою тарелку. - Ешь давай, пока не остыло.
Завтрак прошел в относительном молчании, прерываемом лишь редкими короткими фразами о предстоящем уикенде и погоде. Когда тарелки опустели, Джордж поднялся со стула, аккуратно поправив брюки, которые все еще казались ему непривычно свободными. Он чувствовал, что задерживаться здесь больше не стоит, атмосфера в доме была слишком наэлектризованной, а странные, долгие взгляды Макса заставляли его сердце биться чуть быстрее обычного.
- Ну, мне пора, - мягко сказал Джордж, направляясь к выходу из кухни. - Мой менеджер, наверное, уже с ума сходит. Одежду твою я, конечно, верну после химчистки. И... Макс, я серьезно. Давай я как-нибудь позову тебя на ужин в хороший, дорогой ресторан здесь, в Лос-Анджелесе. За мой счет, разумеется. Хочу отблагодарить тебя как следует, в нормальной обстановке.
Макс пошел проводить его до двери, все так же не утруждая себя тем, чтобы накинуть хотя бы футболку. Он остановился у порога, скрестив руки на груди, из-за чего мышцы его плеч и пресса натянулись, представляя собой зрелище исключительной мужской красоты.
- Ловлю на слове, Рассел, - ответил Макс, на секунду позволив уголку губ подняться в полуусмешке. - Выбирай самое дорогое место, у меня хороший аппетит.
Джордж улыбнулся своей фирменной, открытой улыбкой, еще раз кивнул и вышел за дверь, растворяясь в утренней жаре Лос-Анджелеса. Как только дверь захлопнулась, Макс прислонился спиной к прохладному дереву косяка. Тишина дома снова обрушилась на него тяжелым грузом. Он закрыл глаза, вдыхая остатки тонкого парфюма Джорджа, который теперь смешался с запахом его собственного стирального порошка на бежевой рубашке. Впереди был долгий день, полный обязательств и звонков, но Макс уже точно знал, что все его мысли будут заняты только одним, ожиданием этого чертового ужина и вкусом чужих губ, который он так и не посмел узнать.