Глава 10
Макс склонился ниже, и его горячее дыхание обожгло влажную, все еще покрытую испариной кожу живота Джорджа. Он начал медленно, почти благоговейно облизывать рельефный пресс британца, каждую ложбинку, напряженную мышцу, каждый дюйм этой бледной, солоноватой от пота плоти. Его язык двигался неторопливо, жадно впитывая вкус его тела, словно он пытался запомнить его навсегда. Обводил контуры кубиков пресса, спускался к пупку, задерживаясь там на секунду, чтобы погрузить кончик языка в маленькую впадинку, а затем поднимался снова, оставляя за собой влажный, блестящий след. Джордж, чувствуя это, судорожно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, его мышцы подрагивали под каждым прикосновением горячего языка.
Не прерывая своего занятия, Макс нащупал пальцами край небольшого круглого пластыря, все еще прикрывавшего левый сосок Джорджа. Он подцепил его ногтем и потянул медленно, отклеивая липкий материал от чувствительной кожи. Как только пластырь отделился, сосок мгновенно дернулся, сжался и затвердел, превратившись в тугой, темно-розовый бутон, который нервно подрагивал от контакта с прохладным воздухом. Второй пластырь постигла та же участь, Макс снял его так же медленно, и второй сосок повторил реакцию первого, напрягшись до болезненной твердости. Оба они стояли теперь, вызывающе торчащие, потемневшие от прилившей крови, и каждый был пределом гиперчувствительности.
Одной рукой Макс тут же накрыл левый сосок, начиная играть с ним, его большой и указательный пальцы сжали тугую вершинку, скручивая и оттягивая ее с расчетливой, безжалостной точностью. Одновременно с этим его язык вернулся к правому соску, и он принялся ласкать его, обводить кругами, дразнить кончиком, посасывать, а затем резко прикусывать зубами, заставляя Джорджа выгибаться и громко стонать. Контраст между грубой рукой, терзающей один сосок, и влажным, горячим языком, ласкающим другой, был невыносим, два совершенно разных ощущения сливались в единый поток острейшего наслаждения, который простреливал тело Рассела от груди до самого паха.
А его другая рука тем временем по-хозяйски обхватила упругую ягодицу Джорджа. Пальцы с силой впились в бледную плоть, сминая ее, разминая, словно тесто. Макс жадно мял эту подтянутую задницу, его ладонь то сжимала ее до побелевших костяшек, то отпускала, чтобы снова схватить, разводя ягодицы в стороны и снова соединяя их. Каждое движение было собственническим, властным, утверждающим его безраздельное право на это тело. Джордж стонал громко, протяжно, его пальцы судорожно впивались в обивку дивана, и каждый его стон лишь усиливал мощь, с которой Макс продолжал свои ласки, питаясь этими звуками, как топливом.
Затем язык Ферстаппена поднялся выше от измученных сосков, через ключицы, к длинной, изящной шее британца. Он начал оставлять на ней багровые, сочные следы: прикусывал кожу, засасывал ее до темных отметин, которые завтра невозможно будет скрыть, облизывал пульсирующую жилку, чувствуя языком, как бешено колотится сердце Джорджа. Он кусал нежную кожу за ухом, облизывал линию челюсти, оставляя везде влажные, горячие дорожки. Джордж, задыхаясь, запрокидывал голову, подставляя шею под эту сладкую пытку, и с его губ срывались бессвязные, умоляющие звуки.
И тогда та самая рука, которая до этого безжалостно играла с соском, скользнула вниз. Пальцы Макса обхватили восставшее достоинство Джорджа, твердое, горячее, истекающее каплями смазки и начали двигаться в быстром, безжалостном ритме, доводя его до самого края. Он ласкал его с той же грубой, требовательной настойчивостью, с какой до этого терзал его грудь и задницу, и этот напор, эта всепоглощающая стимуляция не оставляли Джорджу ни единого шанса на спасение. Тело британца выгнулось дугой, с губ сорвался долгий, сдавленный крик, и он извергся, горячие струи выплеснулись на пальцы Макса и на его собственный живот, пока его тело сотрясали мощные судороги оргазма.
Макс замер. Его собственная плоть была твердой, болезненно напряженной, каждая клетка его тела кричала, требовала продолжения. Его глаза, темные, затуманенные похотью пожирали распростертое перед ним тело, а разум, почти полностью отключившийся, шептал ему, что он должен остаться. Должен войти в него, взять его еще раз, еще и еще, пока они оба не потеряют сознание от истощения. Каждая мышца в его теле дрожала от напряжения, когда он, сжимая кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, заставлял себя подняться. Это потребовало от него всей его легендарной выдержки, всего самообладания, которое он оттачивал годами на трассе. Медленно, словно преодолевая невидимое, но чудовищно мощное притяжение, он встал с дивана.
Джордж, все еще дрожащий и обессиленный, поднял на него взгляд. Его глаза, затуманенные экстазом, выражали странную смесь опустошения и неудовлетворенности.
- Увидимся через месяц, - произнес Макс. Его голос прозвучал низко, хрипло, с трудом пробиваясь сквозь сжатое спазмом желания горло.
И он ушел. Каждый шаг давался ему с неимоверным трудом, но он заставил себя переступить порог гостиной и скрыться в темноте, оставляя Джорджа одного.
А Джордж, хоть и кончил от его рук всего несколько секунд назад, остался лежать, чувствуя странную, ноющую пустоту внутри. Его тело получило разрядку, но что-то глубоко в нем осталось незавершенным, неудовлетворенным словно Макс забрал с собой нечто важное, оставив его на самом краю, с протянутой рукой, так и не получившей желаемого.
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Гнев, унижение и звенящая физическая неудовлетворенность смешались в токсичный коктейль. Но именно в этот момент, глядя в пустой дверной проем, Рассел внезапно осознал суть этой больной игры. Макс ждал, что он сломается. Голландец хотел видеть его слабым, умоляющим, разрушенным этой зависимостью. Он хотел доминировать не только физически, но и тотально уничтожить его разум. И тогда в Джордже проснулся тот самый инстинкт хладнокровного убийцы, который сделал его элитным пилотом. Если Ферстаппен хочет играть в психологическую войну на истощение что ж, британец покажет ему, как играют в высшей лиге. Он не станет послушной жертвой.
Утро следующего дня началось для паддока с явления, которое заставило многих затаить дыхание. Когда Джордж Рассел прошел через турникеты электронной проходной, время вокруг словно замедлило свой ход. Британец выглядел не просто хорошо, он был ослепителен, источая ауру абсолютной, сокрушительной уверенности и порочного магнетизма. Вместо привычной усталости или тени унижения на его лице играла легкая, почти хищная полуулыбка. Темно-синее командное поло Мерседеса сидело на нем так, словно было сшито лучшими портными Сэвил-Роу на заказ: тонкая ткань идеально облегала широкие плечи, подчеркивала узкую талию и ровную осанку. Тонкие, светлые брюки безупречно обтягивали его длинные, мускулистые ноги, привлекая внимание к каждому плавному шагу. Его волосы были уложены с легкой, нарочитой небрежностью, а глаза блестели опасным, холодным огнем. Девушки из пресс-служб, журналистки, модели спонсоров и даже суровые механики из других команд, все невольно оборачивались и провожали его взглядом. Джордж купался в этом тотальном внимании, но глубоко внутри он ликовал лишь по одной причине: он знал, что прямо сейчас, из полумрака боксов Ред Булл, за ним наблюдают одни конкретные светлые глаза.
Джордж начал свою игру, тонкую, изящную и безжалостную. Он не делал ничего откровенного, в этом не было необходимости. Его соблазнение было сродни искусству гейши: один правильный взгляд, легкий наклон головы, изящное движение кисти. Давая интервью прессе, он невзначай, томно потягивался, заставляя ткань поло натянуться на груди, обнажая рельеф мышц. Проходя мимо зоны Ред Булл, он вдруг замедлял шаг, грациозно наклонялся, чтобы поднять якобы упавшую ручку, демонстрируя идеальный изгиб спины и упругую, подтянутую линию бедер, а затем медленно, из-под опущенных ресниц, бросал в сторону Макса долгий, обжигающий взгляд. Этот зрительный контакт длился ровно секунду, но Джордж успевал вложить в него всё: дерзкий вызов, греховное обещание и откровенную насмешку над чужой выдержкой.
Для Макса этот день превратился в концентрированный, персональный ад. Голова Ферстаппена отказывалась думать о настройках аэродинамики, о прижимной силе или стратегии на квалификацию. Все его мысли, словно мощнейшим магнитом, притягивались к фигуре британца. Каждое грациозное движение Джорджа, каждый его вздох и фальшивая бархатная улыбка, адресованная кому-то другому, били по натянутым нервам Макса раскаленным железом. Голландец чувствовал, как внутри него закипает первобытная ярость, намертво смешанная с невыносимым, сводящим с ума вожделением. Он смотрел на эту упругую задницу, обтянутую дорогой тканью, на длинную, аристократичную шею, которую он так жаждал прокусить до крови, на эту грудь, под которой билось предавшее его сердце, и едва сдерживался, чтобы не сорваться с места. Ему хотелось прямо сейчас перекинуть Рассела через плечо на глазах у всего мира, унести его в самый дальний, звукоизолированный моторхоум, запереть дверь и взять его так грубо и властно, чтобы стереть эту издевательскую ухмылку с его идеального лица. Но Макс до хруста стискивал челюсти, сжимая в руке банку с энергетиком так, что металл гнулся, и мучительно останавливал себя. Он сам установил это проклятое правило, он сам сказал «увидимся через месяц», желая преподать урок, и теперь это оружие обернулось против него самого, разрывая его изнутри.
Вечером того же дня напряжение должно было достигнуть своего абсолютного апогея. Организаторы устроили грандиозную, закрытую вечеринку для VIP-персон в одном из самых роскошных клубов на побережье. Неоновый свет, стробоскопы, тяжелые, вибрирующие в полу басы, реки коллекционного шампанского и самая элитная публика: от голливудских звезд до арабских инвесторов. Разумеется, все пилоты чемпионата были обязаны там присутствовать.
Макс сразу занял стратегическую позицию у барной стойки в затемненной VIP-зоне. Внешне он казался воплощением отстраненности, ледяной и равнодушный к светской суете и шуму. Но его глаза, потемневшие и мерцающие скрытым маниакальным огнем, методично выжигали дыру в центре танцпола. Он смотрел только в одну точку. Туда, где в самом эпицентре внимания находился Джордж.
Британец сегодня пошел ва-банк, сбросив все карты на стол. Он вышел на танцпол, двигаясь в ритме тяжелого, пульсирующего бита с такой кошачьей пластикой, от которой у окружающих пересыхало в горле. Джордж прекрасно знал, что Ферстаппен не сводит с него глаз. Каждое скольжение его бедер, каждый прогиб спины и поворот головы были рассчитаны до миллиметра и направлены точно в сторону голландца. В какой-то момент рядом с Расселом нарисовался молодой парень невероятно красивый, пластичный, явно принадлежащий к местной богеме и с совершенно очевидной, открытой энергетикой пассива. Парень начал танцевать всё ближе и ближе к пилоту Мерседеса; его руки, словно невзначай, начали скользить по плечам Джорджа, по его груди, смело спускаясь ниже к талии. В любой другой день Джордж мягко, но непреклонно отстранился бы от столь наглого вторжения в свое личное пространство. Но сегодня он играл партию, где на кону стоял рассудок Макса. Рассел не только не оттолкнул парня, но и позволил ему подойти вплотную, а сам в этот момент медленно поднял голову, посмотрел сквозь толпу и встретился взглядом с Максом. Во взгляде британца плясали дьявольские, торжествующие искры чистого соблазна.
В то же самое время вокруг самого Макса разворачивалась другая, не менее напряженная драма. Местные охотницы за статусом прекрасно знали, что Ферстаппен официально одинок, а недавнее расставание сделало его главной мишенью вечера. Рядом с ним уже минут двадцать крутилась потрясающе красивая топ-модель с бесконечными ногами и откровенным декольте. Она наклонялась к его уху, чтобы перекричать музыку, касалась длинными ногтями с идеальным маникюром его груди, откидывала волосы, источая дурманящий аромат дорогих духов. Девушка изгибалась, предлагая себя на блюдечке, но Макс был абсолютно слеп и глух к ее чарам. Он стоял неподвижно, словно высеченный из холодного мрамора, и его пальцы с такой силой сжимали хрустальный стакан с виски, что тот грозил лопнуть и рассыпаться осколками прямо у него в руке.
Макс не замечал извивающуюся рядом модель. Джорджу было абсолютно плевать на танцующего, лапающего его парня. Сквозь ослепляющие вспышки света, сотни разгоряченных тел, грохот музыки и клубы искусственного дыма они смотрели только друг на друга. Этот зрительный контакт был плотным, материальным, как натянутый до предела стальной канат. В их взглядах искрило высокое напряжение, созданное из дикой, ядовитой ревности, невыносимого вожделения и яростного желания окончательно подчинить соперника. Они находились в одном огромном помещении, на расстоянии каких-то двадцати метров, окруженные самыми желанными людьми мира, но ментально они были наглухо заперты в своей собственной, непроницаемой капсуле для двоих. Так безумно близко, чтобы видеть каждый жест и вздох друг друга, и так невыносимо, мучительно далеко, намертво скованные цепями своих собственных горделивых, разрушительных игр. И в этой ослепительной темноте клуба ни один из них не собирался поднимать белый флаг.