Глава 11
В самом разгаре вечера, когда пульсация клубных басов достигла своего апогея, Джордж сделал свой финальный, смертельный ход. Плавно подавшись вперед, он наклонился к самому уху извивающегося рядом парня и что-то тихо, почти интимно прошептал. При этом его пронзительный, темный взгляд ни на секунду не отрывался от того места в VIP-зоне, где стоял Макс.
Для Ферстаппена это стало ожившим, самым сущим кошмаром. Он не слышал ни слова из-за грохота музыки, он не умел читать по губам, но то, как именно Джордж улыбнулся этому парню, порочно, обещающе, с легким прищуром, и то, как вызывающе он позволял чужим рукам скользить по своей талии, вызвало в душе Макса ядерный взрыв. Ярость, густая и черная, как нефть, затопила его разум. Но последняя нить его железного контроля оборвалась в ту секунду, когда он увидел, что британец и этот смазливый паренок разворачиваются и вместе, плечом к плечу, направляются к выходу из клуба.
Внутренний стержень Макса с хрустом сломался. Он проиграл эту войну, и он знал это.
Сорвавшись с места так резко, что едва не опрокинул стеклянный столик, Ферстаппен растолкал толпу. Он двигался с пугающей, хищной скоростью, почти бегом, и настиг их у самых дверей в коридор. Одной тяжелой рукой он схватил Джорджа за предплечье, останавливая его на месте, а на спутника британца взглянул так, словно собирался убить его голыми руками.
- Исчезни. С глаз долой. Живо, - прорычал Макс. В его голосе звенел такой первобытный, неконтролируемый гнев, что парень побледнел, нервно сглотнул и, не сказав ни слова, растворился в толпе, спасаясь бегством.
Джордж остался стоять на месте. Внешне он казался расслабленным, но внутри него всё ликовало от абсолютного, пьянящего триумфа. Он грациозно повел плечом, высвобождая руку из хватки голландца, и невинно, с легкой издевкой приподнял бровь:
- Что случилось, Макс? Я думал, мы не пересекаемся. До конца месяца еще уйма времени.
Макс тяжело дышал, его грудная клетка вздымалась, а светлые глаза горели лихорадочным, маниакальным огнем.
- Нам нужен контракт, - выплюнул он, тяжело нависая над Джорджем, отрезая ему пути к отступлению. - Мы устанавливаем правила. Прямо сейчас. Никаких других ублюдков. Мы не можем спать с кем-то еще.
Джордж усмехнулся, хотя его сердце забилось где-то в горле от этого собственнического, бешеного напора.
- И что же мне делать? - протянул он с нарочитой растерянностью. - У меня же есть девушка.
Челюсти Макса сжались так сильно, что послышался скрип зубов. Ему потребовалась вся его воля, чтобы проглотить эту горькую пилюлю, но он вынужден был уступить этой реальности.
- Кроме нее, - гневно процедил Ферстаппен, чеканя каждое слово. - Только она. И я. Больше никого.
Джордж смотрел на него долгие несколько секунд, впитывая эту абсолютную, безоговорочную капитуляцию. А затем он медленно, дразняще прикусил нижнюю губу, подался вперед и соблазнительно, обжигая шею Макса своим горячим дыханием, прошептал ему на ухо:
- Тогда садись в машину. Обсудим условия у меня дома.
В закрытых, просторных апартаментах Рассела царила тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом ночного города за панорамными окнами. Джордж действовал с пугающим спокойствием. Подойдя к рабочему столу, он достал чистый лист плотной белой бумаги и дорогую перьевую ручку. Положив их на низкий стеклянный столик в гостиной, он указал на них Максу.
- Пиши. Пиши всё, что ты хочешь получить, - ровным тоном произнес британец.
Сам Джордж опустился на глубокий диван прямо напротив Макса. Он не стал снимать свою идеальную клубную одежду. Он просто сел, закинув ногу на ногу, сцепил пальцы в замок и превратился во внимательного, хладнокровного наблюдателя. Он не делал абсолютно ничего вульгарного или откровенного, но то, как он сидел... то, как его дорогие, идеально скроенные брюки натягивались на бедрах; то, как он медленно, словно в замедленной съемке, менял положение скрещенных ног, сначала одна, затем плавно другая, демонстрируя безупречную линию щиколоток сводило Макса с ума хуже любой откровенной пытки.
Макс сидел над пустым листом, сжимая ручку так, что белели костяшки, и физически не мог отвести взгляд от этих движений. Если бы не эти чертовы, идеально сидящие брюки, скрывающие под собой то, что принадлежало ему, он бы прямо сейчас разорвал этот лист в клочья. Его мысли путались, кровь шумела в ушах.
- Не отвлекайся. Продолжай писать, - приказывающим, властным тоном произнес Джордж, заметив, как замер голландец. Этот резкий, доминирующий приказ из уст Рассела сработал на Макса как удар тока.
Когда Ферстаппен наконец закончил и бросил ручку на стол, Джордж медленно наклонился вперед, чтобы забрать лист. В этот момент он оказался так близко, что его терпкий парфюм, смешанный с запахом мужского разгоряченного тела и клубного адреналина, ударил Максу в голову. Для Ферстаппена этот аромат был чистейшим ядом, который мгновенно отравлял кровь, лишая способности мыслить рационально.
Джордж откинулся на спинку дивана и начал вслух, с расстановкой читать корявый, резкий почерк Макса:
- Хмм... Секс каждую неделю? - британец задумчиво хмыкнул. - Хорошо. Но предупреждаю, мне будет трудно объяснять Кармен свои регулярные исчезновения. Дальше... Не спать ни с кем, когда мы вместе. Ладно. Я согласен на это.
Он поднял глаза, и его взгляд стал темным и серьезным.
- Но я хочу добавить свой пункт. Не переходить границу. Никаких чувств на публике, никаких сцен ревности перед камерами. За пределами этой квартиры мы напарники по пиару и соперники на трассе.
Макс, не сводя с него тяжелого, потемневшего взгляда, коротко, отрывисто кивнул. Он был согласен на любые условия, лишь бы прямо сейчас этот спектакль закончился.
Но Джордж не спешил. Медленно, словно растягивая каждое мгновение этого триумфа, он поднял руки к своей шее. Его длинные пальцы взялись за узел идеального шелкового галстука. Одно плавное движение и узел ослаб. Затем он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, освобождая горло.
А затем произошло то, чего Макс никак не ожидал. Джордж плавно поднялся с дивана, сделал один шаг вперед и, остановившись вплотную к сидящему Ферстаппену, властно поставил свою ногу прямо между разведенных бедер Макса, тяжело опираясь ступней на его пах. В этом жесте не было грубости, но в нем читалось абсолютное, безоговорочное доминирование. Стоя над ним, Джордж продолжил медленно, пуговицу за пуговицей, расстегивать свою рубашку, глядя на голландца сверху вниз.
Глаза Макса вспыхнули голодным, хищным огнем. Он больше не собирался терпеть. Как только нога Джорджа опустилась на его пах, большие, горячие ладони Ферстаппена мгновенно сомкнулись на его лодыжке.
Макс начал медленно, по миллиметру продвигать руки вверх по ноге британца. Он ласкал его через плотную ткань брюк, пальцы сминали материал, жадно впитывая тепло чужого тела. Ферстаппен тяжело, судорожно втягивал носом воздух, внюхиваясь в запах Джорджа, как зависимый. Его руки поднимались всё выше по икре, пока не добрались до края штанины, забираясь под нее. И там, скользнув пальцами по обнаженной коже под коленом, Макс внезапно нащупал плотные, эластичные ремни.
Это были мужские подтяжки для рубашки, специальные гартнеры, которые крепились к носкам и уходили высоко вверх, охватывая бедра, словно резинки от чулок, чтобы удерживать рубашку идеально заправленной.
Понимание того, что всё это время, пока Джордж ходил по паддоку, вел себя как ледяной британский аристократ и сводил его с ума в клубе, на его ногах под строгими брюками была надета эта скрытая, невероятно порочная конструкция, снесло Максу крышу окончательно. Его глаза загорелись диким, первобытным восторгом.
Ни слова не говоря, Макс резко вскочил на ноги. Одним мощным, неотвратимым рывком он подхватил Джорджа, без малейших усилий поднимая его на руки, словно тот ничего не весил. Британец судорожно выдохнул, рефлекторно обхватывая ногами его литую талию.
- Где спальня? - хрипло, сорванным от желания голосом прорычал Макс, глядя прямо в расширившиеся глаза Джорджа, и, не дожидаясь ответа, решительно направился вглубь коридора. Сделка была заключена.
Макс внес его в полутемную спальню и одним слитным, мощным движением бросил Джорджа на широкую кровать. Матрас тяжело спружинил. Не давая британцу ни секунды на то, чтобы опомниться, Ферстаппен навис над ним и одним резким, нетерпеливым рывком стянул с него узкие брюки, отбрасывая их куда-то в сторону.
И в этот момент Макс замер. То, что предстало перед его глазами, было, пожалуй, самой великолепной и порочной картиной, которую он когда-либо видел. Джордж прерывисто дышал, раскинувшись на простынях: его белая рубашка была расстегнута, обнажая напряженную, бледную грудь, на бедрах плотно сидело облегающее черное белье, а длинные ноги были опутаны теми самыми черными ремнями гартнеров, которые тянулись от краев рубашки вниз, к высоким темным носкам. Контраст этой строгой, классической британской сдержанности с такой скрытой, интимной деталью гардероба сносил последние тормоза.
Не отрывая потемневшего, горящего взгляда от лица Рассела, Макс медленно опустился на колени у изножья кровати. Его пальцы, горячие и уверенные, скользнули по щиколоткам Джорджа. Он начал неспеша, мучительно медленно стягивать с него носки, оставляя сами эластичные ремни нетронутыми на обнаженной коже. Как только ткань полетела на пол, Макс наклонился и прижался губами к обнаженной ноге Джорджа.
Рассел судорожно выдохнул, его пальцы до побеления костяшек вцепились в покрывало. От одной только этой сюрреалистичной картины непоколебимый, доминирующий Макс Ферстаппен сейчас стоял перед ним на коленях и покрывал поцелуями его ноги, разум Джорджа окончательно расплавился, а внутри всё вспыхнуло от дикого, неконтролируемого возбуждения. Это была квинтэссенция психологического напряжения, где власть и подчинение смешались в один гремучий коктейль.
Макс продолжил свой путь наверх. Его губы обжигали чувствительную кожу, скользя всё выше по икрам и коленям. Когда он добрался до натянутых резинок, его ласки стали более хищными. Ферстаппен целовал кожу рядом с ремнями, а затем, подцепив одну из эластичных лент зубами, медленно, дразняще потянул ее на себя и резко отпустил.
Резинка со звонким щелчком ударила по бедру. Джордж невольно вздрогнул, резко выгибаясь в пояснице. Вспышка легкой, пульсирующей боли на коже мгновенно срикошетила по нервам, превратившись в искру, которая до предела разожгла бушующий внутри пожар. Его желание стало почти невыносимым, но Макс мастерски играл на этих контрастах, балансируя на грани.
Голландец поднимался всё выше, оставляя влажные, горячие следы поцелуев на плоском животе, обводя языком линию пупка, добираясь до распахнутой груди. Его большая рука по привычке, абсолютно по-хозяйски, скользнула вниз и легла на упругую ягодицу Джорджа. Макс жадно, с собственнической силой сжал ее, сминая и притягивая британца еще ближе к себе.
И только тогда, доведя напряжение до звенящего предела, Макс наконец преодолел оставшееся расстояние. Он нашел приоткрытые, жаждущие губы Джорджа и накрыл их своим ртом. Это был глубокий, отчаянный и всепоглощающий поцелуй, в котором они оба растворились без остатка, намертво забыв о существовании остального мира, о прессе, о контрактах и о той опасной игре, которую они вели.
Но в самом разгаре, когда Макс уже был уверен в своей полной власти, Джордж вдруг резко оттолкнул его обеими руками. Это было неожиданно, настолько, что Макс, потеряв равновесие, подался назад, и в следующий миг Джордж, поймав момент, ловким, размашистым рывком прокрутил его и опрокинул спиной на смятые простыни. Роли поменялись в одно мгновение. Теперь Макс лежал под ним, растерянный, тяжело дышащий, со все еще восставшей, требующей внимания плотью, которая упиралась в тонкую ткань его боксеров, а Джордж нависал сверху, оседлав его бедра.
Вид того, как Джордж смотрел на него свысока, заставил Макса перехватить дыхание. Британец возвышался над ним, длинноногий, бледный, с разметавшимися влажными волосами, с багровыми следами от укусов на шее и грудью, на которой все еще блестели капли испарины. Его глаза, все еще затуманенные недавним экстазом, сейчас горели новой, неожиданной решимостью. И Макс, всегда контролировавший всё и вся, с удивлением обнаружил, что ему нравится этот вид. Нравится лежать под ним, чувствовать тяжесть его тела на своих бедрах, видеть его таким, хищным, уверенным, берущим то, что он хочет.
Джордж, не сводя с него взгляда, начал ерзать. Медленно, дразняще, он двигал бедрами, потираясь о напряженный бугор в трусах Макса через тонкую ткань своих собственных боксеров. Трение было мучительным два слоя хлопка, разделяющие их разгоряченную плоть, создавали электризующее, сводящее с ума ощущение, которого было катастрофически мало. Макс застонал, его ладони инстинктивно дернулись вверх, чтобы схватить Джорджа за бедра, взять инициативу, перевернуть его обратно и вернуть контроль. Но Джордж перехватил его запястья жестким, не терпящим возражений движением.
- Нет, - выдохнул он, и его голос прозвучал низко и властно. - Сегодня ты подчиняешься, ты мой.
И Макс, впервые за эту ночь, подчинился. Его руки опустились, но не замерли, они медленно, почти благоговейно легли на длинные, стройные ноги Джорджа, начиная ласкать их. Пальцы скользили вверх от коленей, по внутренней стороне бедер, туда, где кожа была самой нежной, самой чувствительной. Они прошли выше и нащупали край тонкой резинки, пальцы Макса скользнули под нее, он натянул ее, чувствуя, как она впивается в бледную плоть, а затем отпустил с тихим, упругим щелчком, заставив Джорджа вздрогнуть.
Вторая рука Макса тем временем скользнула назад и с глухим, звонким шлепком опустилась на упругую ягодицу Джорджа. Тот ахнул громко, отрывисто, его тело дернулось вперед от неожиданности, а на бледной коже расцвел розовый отпечаток ладони. Макс повторил движение еще один шлепок, еще один ахнувший стон, еще один розовый след. Он шлепал размеренно, с оттяжкой, чувствуя, как ягодицы Джорджа напрягаются и расслабляются под его ладонью, как британец подается бедрами вперед от каждого удара, вжимаясь своим пахом в его пах.
Но Джордж не позволил ему долго наслаждаться этой маленькой властью. Выпрямившись, он потянулся к своим трусам. Не снимая их полностью, он лишь отодвинул влажную, прилипшую к коже ткань в сторону, и его дружок, твердый, горячий, с багровой, истекающей каплями смазки головкой вырвался на свободу. Он стоял гордо, вызывающе, почти касаясь живота Макса. Затем Джордж, не разрывая зрительного контакта, протянул руку к прикроватной тумбочке. Его пальцы сомкнулись вокруг прохладного флакона со смазкой. Медленно, смакуя момент, он открутил крышечку и перевернул флакон.
Густая, прозрачная жидкость потекла вниз. Первая струя попала на его собственную восставшую плоть, он вздрогнул от прохлады, и смазка медленно заструилась по всей длине, обволакивая каждую венку, каждую напряженную складку. Вторая струя пролилась на рельефный, покрытый темными волосами пресс Макса, холодная, скользкая, она растеклась по кубикам пресса, затекая в пупок и стекая к поясу трусов. Третью порцию Джордж вылил прямо себе на ладонь, и его пальцы заблестели в приглушенном свете лампы, покрытые густым, скользким слоем.
Затем, глядя Максу прямо в глаза, дерзко, вызывающе, с той самой высокомерной полуулыбкой, которую Ферстаппен так ненавидел и так желал одновременно, Джордж завел руку назад. Его смазанные пальцы скользнули между собственных ягодиц, нащупывая то самое, самое интимное место. Макс, затаив дыхание, смотрел, как лицо Джорджа меняется, как его губы приоткрываются, веки тяжелеют, брови сходятся на переносице в выражении мучительного, сосредоточенного наслаждения. Один палец медленно погрузился внутрь, Джордж тихо, протяжно застонал, его бедра качнулись вперед. Затем второй и стон стал громче, тело выгнулось, а пальцы начали двигаться, растягивая, подготавливая, открывая его для того, что должно было последовать дальше.
Макс лежал под ним, парализованный этим зрелищем, чувствуя, как его собственная плоть болезненно пульсирует в тесных трусах, как смазка на его животе смешивается с потом, как воздух в комнате становится все более густым и душным. Он смотрел на Джорджа, который сидел на нем верхом и растягивал себя для него, и в этот момент он понял, что подчинение этому человеку может быть не менее сладким, чем власть над ним.