Глава 12
Джордж продолжал растягивать себя, и каждое движение его пальцев сопровождалось тихим, влажным звуком, который разносился по притихшей спальне. Он уже ввел в себя два пальца, длинных, изящных, блестящих от смазки, и теперь, закусив губу от концентрированного ощущения распирания, добавлял третий. Его брови сошлись на переносице, дыхание стало рваным и поверхностным, а бедра непроизвольно подрагивали, когда костяшки пальцев проходили тугое кольцо мышц и погружались внутрь, в горячую, податливую глубину. Три пальца двигались в нем медленно, по кругу, растягивая, подготавливая, и с каждым движением тело Джорджа раскрывалось всё больше, становясь мягким и готовым принять нечто гораздо большее.
Примерно после того как три пальца вошли полностью и начали двигаться уже без сопротивления, Джордж вынул их медленно, с протяжным, смазанным звуком, который заставил Макса, лежащего под ним, глухо застонать. Пальцы вышли, оставляя после себя зияющую, ноющую пустоту, и Джордж, не давая себе времени на передышку, обхватил ладонью горячее, твердое достоинство Макса. Оно пульсировало в его руке, толстое, налитое кровью, с влажной от выступившей смазки багровой головкой. Джордж приставил его к своему входу, и на секунду замер, встретившись взглядом с Максом. Глаза голландца горели, темные, ненасытные, пожирающие его лицо, тело, каждое его движение.
Он начал опускаться. Медленно позволяя каждому сантиметру этой твердой, горячей плоти проникать в себя. Ощущение было совершенно иным, чем в прошлый раз, глубже, интенсивнее, острее. Возможно, дело было в позе наездника, в том, как гравитация помогала ему насаживаться до самого основания, как его собственный вес толкал Макса всё дальше и дальше, в такие глубины, которых они не достигали прежде. А возможно, причина была в этих горячих глазах, пристальных, смотревших на него снизу вверх с такой неприкрытой, голодной страстью, что от одного этого взгляда по спине Джорджа бежали мурашки, а щеки заливал жаркий, смущенный румянец. Он чувствовал себя раздетым не только телом, но и душой, Макс видел всё: каждую его эмоцию, вспышку удовольствия, каждую секунду уязвимости.
Джордж опускался до тех пор, пока его ягодицы не коснулись бедер Макса. Он вобрал его в себя целиком, и от осознания этой наполненности, абсолютной, плотной, пульсирующей из его горла вырвался долгий, дрожащий выдох. Он начал двигаться: медленные, глубокие подъемы и такие же медленные, почти невесомые опускания. Его бедра качались в гипнотическом ритме, и с каждым движением он чувствовал, как плоть Макса трётся о его внутренние стенки, задевая те самые чувствительные точки, которые заставляли его стонать всё громче.
Но терпение Макса лопнуло. Смотреть на это, на то, как Джордж дразнит его, как медленно, почти лениво скользит по его члену, было выше его сил. С глухим, горловым рыком он резко вскинул руки и схватил Джорджа за ягодицы. Его пальцы с силой впились в упругую, бледную плоть, сжимая ее до побелевших костяшек, и одним мощным, безжалостным рывком он притянул Джорджа вниз, насаживая его на себя до самого основания с такой силой, что их тела столкнулись с влажным, гулким шлепком.
Глаза Джорджа расширились. Из его открытого рта вырвался неожиданный, сильный стон, даже не стон, а почти вскрик, полный шока, боли и ослепительного, прострелившего всё тело наслаждения. Этот звук отозвался в Максе новой, еще более яростной волной желания, и он, не давая британцу опомниться, начал с силой долбиться в его податливую, разгоряченную глубину. Его бедра двигались быстро, резко, вколачиваясь в Джорджа снизу вверх, и каждое движение сопровождалось новым стоном, новым судорожным сжатием внутренних мышц вокруг его плоти.
Они сменили позу, но Макс не вышел из Джорджа ни на секунду. Каким-то ловким, текучим движением он перевернул их обоих, и теперь спиной на смятых простынях лежал Джордж, а Макс нависал над ним, устраиваясь между его широко разведенных, дрожащих бедер. Он продолжал вбиваться в него, глубоко, размеренно, с каждым толчком погружаясь до самого основания и выходя почти полностью, чтобы затем снова обрушиться в эту горячую, тесную бездну. Кровать под ними начала сильно скрипеть, ритмичный, нарастающий скрип, который сливался с их рваным дыханием и громкими, бесконтрольными стонами.
Джордж кончил. Его тело внезапно выгнулось дугой, пальцы намертво вцепились в плечи Макса, оставляя на коже длинные, багровые царапины, и он излился, горячие, густые струи выплеснулись на его собственный живот и грудь, пока внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг плоти Макса, вытягивая из него ответный стон. Но Макс не остановился. Он продолжал двигаться всё в том же быстром, безжалостном темпе, проходя сквозь судороги чужого оргазма, чувствуя, как тело Джорджа, ставшее вдруг невероятно тесным и чувствительным, дрожит и сжимается вокруг него. Джордж всхлипнул, его голова запрокинулась назад, а в уголках глаз заблестели маленькие, крошечные капли слез, не от боли, а от переизбытка ощущений, от этой невыносимой, всепоглощающей стимуляции, которая не прекращалась даже после разрядки.
Макс увидел эти слезы. Не замедляя ритма, он склонился ниже и начал целовать их нежно, почти благоговейно, собирая губами соленую влагу с ресниц, с висков, с припухших век. Его бедра продолжали вколачиваться в Джорджа, кровать стонала под ними, а его губы в то же время покрывали лицо британца легкими, трепетными поцелуями, создавая контраст, от которого у Джорджа срывало крышу окончательно.
Джордж кончил во второй раз. Этот оргазм был еще мощнее, сухой, сокрушительный, вырвавший из его груди долгий, сорванный крик. Его тело сотрясалось в конвульсиях, пальцы комкали простыни, а из глаз текли уже настоящие слезы. Но секс не прекращался. Они были как животные во время брачного периода, обезумевшие, ненасытные, ведомые одним лишь инстинктом. Они меняли позы: Джордж оказывался на животе, и Макс вбивался в него сзади, вжимая его лицом в подушку; затем Джордж снова был сверху, скача на нем в бешеном, неконтролируемом ритме; затем они скатывались на бок, и Макс входил в него под новым углом, заставляя кричать от ощущений, которых Джордж никогда не испытывал прежде.
И после того как Макс наконец кончил, с низким, утробным рыком, излившись глубоко внутрь Джорджа, заполняя его горячей, пульсирующей спермой, казалось, что всё закончилось. Макс замер, тяжело дыша, его тело дрожало от перенапряжения. Но затем он вышел медленно, нехотя, и его взгляд упал вниз. Туда, где из раскрытого, покрасневшего, истерзанного ануса Джорджа начала медленно вытекать белая, густая жидкость. Его собственное семя. Оно стекало вниз, по промежности, по внутренней стороне бедер, оставляя блестящие, вязкие дорожки на бледной коже.
И Макс, который только что думал, что исчерпал себя до дна, почувствовал, как внутри него поднимается новая, еще более темная и голодная волна желания. Его плоть, еще не успевшая опасть, снова начала твердеть при виде этой картины, этого интимного, грязного, невероятно эротичного зрелища. Джордж, почувствовав, как Макс снова прижимается к нему, как его всё еще твердая плоть снова упирается в его истерзанный вход, в шоке распахнул глаза. Он думал, что всё закончилось. Был уверен, что после стольких оргазмов, после такого количества раундов его тело больше не выдержит. Но Макс, не говоря ни слова, с глухим рыком снова вошел в него, одним длинным, плавным толчком, и ощущение его твердой плоти, скользящей по всё еще чувствительным, растянутым стенкам, смешанное с влажным звуком собственной спермы, всё еще заполнявшей его изнутри, заставило Джорджа ахнуть от шока и нового, неожиданного всплеска возбуждения.
Они занимались этим снова. И снова. И еще раз. Время потеряло смысл. Комната наполнилась запахом пота, секса и мускуса, простыни сбились в мокрый, липкий ком, а воздух стал таким густым и душным, что каждый вдох ощущался как глоток горячего пара. Они двигались вместе, то яростно и быстро, сталкиваясь телами с глухими, влажными шлепками, то медленно и глубоко, смакуя каждое движение, каждое сокращение мышц, и в конце концов оба рухнули на кровать, обессиленные до такой степени, что не могли даже пошевелить пальцем.
Их тела, покрытые синяками, царапинами, багровыми засосами и блестящие от пота и спермы, лежали рядом, тяжело вздымаясь и опускаясь в почти синхронном ритме. Джордж не мог даже повернуть голову. Макс не мог разжать пальцы, всё еще судорожно сжимавшие бедро британца. В комнате воцарилась абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь их медленно затихающим дыханием. И в этой тишине ни один из них не мог отрицать очевидного: то, что только что произошло, не было ни ошибкой, ни случайностью, ни единоразовой уступкой. Это было началом. И оба они знали это.
Утро обрушилось на спальню тяжелым, свинцовым светом, пробивающимся сквозь не до конца задернутые шторы. Джордж медленно пришел в себя, и первым, что он осознал, была тянущая, раскаленная боль в пояснице. Каждое движение отзывалось во всем теле тупой ломотой, физическим, неотвратимым доказательством того безумия, которое они творили здесь всего несколько часов назад.
Стиснув зубы, Джордж попытался тихо, не издав ни звука, выскользнуть из-под смятого одеяла. Но Макс, чье дыхание казалось глубоким и ровным, лишь притворялся спящим. Стоило британцу шевельнуться, как тяжелая, горячая рука Ферстаппена собственнически обвилась вокруг его талии, намертво прижимая спину Джорджа к своей широкой груди. Голландец зарылся носом в растрепанные каштановые волосы, нагло заявляя свои права на то, что подчинил этой ночью.
И именно в эту секунду, прижатый к постели, Джордж с пугающей, парализующей ясностью ощутил последствия их ненасытной страсти. Он почувствовал, как внутри него скользнуло и начало медленно вытекать чужое семя, абсолютное, интимное доказательство того, кому он теперь принадлежал. Густой, полыхающий румянец мгновенно залил лицо Джорджа от шеи до кончиков ушей. Чувство стыда, смешанное с остаточным, унизительным возбуждением, ударило в голову. Резко, почти грубо оттолкнув от себя руки Макса, Рассел подскочил с кровати и, путаясь в собственных онемевших ногах, бросился в спасительное укрытие ванной комнаты, с силой захлопнув за собой дверь.
Макс, мгновенно сбросив маску сна, приподнял голову над подушкой. Его потемневший, хищный взгляд успел выхватить эту картину: обнаженную, напряженную спину спасающегося бегством британца и те влажные, блестящие следы, медленно стекающие по внутренней стороне его бледных бедер. Уголок губ Ферстаппена дрогнул в торжествующей, темной усмешке. Он пометил свою территорию.
Однако этот первобытный триумф длился недолго. Завтрак прошел в звенящей, удушающей тишине. Джордж вышел из ванной одетым, собранным и пугающе холодным. Его маска непроницаемого британского аристократа снова была на месте, словно ночного срыва, стонов и слез никогда не существовало. Он методично размешивал кофе, принципиально не глядя на голландца.
- Тебе пора уходить, - ровно, ледяным тоном произнес Джордж, нарушив тишину. Он поднял глаза на Макса, и в них не было ни капли вчерашнего тепла. - Сегодня у нас с Кармен планы. И я не собираюсь их отменять.
Эти слова ударили Макса под дых. Он замер с вилкой в руке. Зверь внутри него взревел, требуя вскочить, схватить Джорджа за воротник и силой напомнить ему, чье имя он выкрикивал всего пару часов назад. Но затем в голове всплыл их вечерний разговор с листом бумаги.
- Хорошо, - с горечью и едва сдерживаемым бешенством процедил Макс.
Он в несколько крупных глотков допил свой кофе, резко, с грохотом отодвинул стул и направился к выходу. Дверь апартаментов захлопнулась за ним с такой яростной силой, что по стенам прошла вибрация. Джордж остался сидеть в одиночестве, бездумно глядя в пустую чашку.
Встреча с Кармен стала для Джорджа глотком свежего воздуха. Девушка мгновенно заметила перемену в нем. Куда-то исчезло то нервное, загнанное напряжение, которое отравляло их последние недели. Джордж выглядел расслабленным, словно тяжелая, давящая плита наконец-то свалилась с его плеч. Злая ирония заключалась в том, что эта иллюзия свободы появилась только потому, что он сдался своей темной стороне и получил ту самую грязную разрядку, в которой так отчаянно нуждалось его тело.
Это было идеальное свидание. Они гуляли по залитым солнцем улицам, обедали на открытой террасе ресторана, беззаботно смеялись. Джордж нежно держал ее за руку, улыбаясь так искренне, что Кармен светилась от счастья. Разумеется, эта публичная идиллия не могла остаться незамеченной. Объективы вездесущих папарацци жадно щелкали из-за припаркованных машин, фиксируя каждый влюбленный взгляд и каждое прикосновение пары.
Вечером того же дня Макс сидел в полумраке своего гостиничного номера, освещаемый лишь бледным, холодным светом экрана смартфона. Его пальцы нервно, с силой прокручивали ленту местных новостных каналов и спортивных таблоидов.
«Джордж Рассел и Кармен Монтеро Мундт: Любовь витает в воздухе!» кричали заголовки.
«Идеальный выходной гонщика Мерседес со своей потрясающей девушкой».
Макс до боли в глазах вглядывался в фотографии. На экране Джордж, тот самый Джордж, чьи расцарапанные бедра до сих пор горели в памяти Ферстаппена смотрел на Кармен с нежностью и обожанием. Они выглядели абсолютно, безупречно счастливыми. Текст статьи слащаво расписывал, как чудесно и романтично пара провела время, не скрывая своих трепетных чувств от публики.
Глаза Макса потемнели до цвета грозового неба. Его рука сжала телефон с такой силой, что стекло экрана угрожающе скрипнуло. Дикая ревность, злость и душащее чувство собственничества рвали его на части, выжигая легкие кислотой. Ему хотелось прямо сейчас поехать туда, выбить дверь и уничтожить эту фальшивую идиллию.
Но он продолжал неподвижно сидеть в темноте, задыхаясь от собственного бессилия. Потому что это было именно то, на что он подписался. Это была цена их больного контракта, и теперь Максу предстояло сполна заплатить за свою иллюзию контроля над Джорджем Расселом.