Глава 13
Время после той лихорадочной, разрушительной ночи превратилось в густую, удушающую смолу, которая забивала легкие и мешала нормально мыслить. Каждый день этой бесконечной недели Макс Ферстаппен проживал с одной-единственной мысленной фиксацией, он вел обратный отсчет, буквально по секундам высчитывая время до момента, когда проклятый семидневный срок наконец истечет. Его расчетливый, привыкший к строгому контролю разум капитулировал перед диким, голодным телом. Это была мучительная, изощренная психологическая пытка, которую они оба добровольно наложили на себя, подписав тот негласный контракт в гостиной Рассела. Они ходили по самому краю бритвы, балансируя между профессионализмом и полным безумием, и каждый день в паддоке превращался в опасную игру с огнем.
Самое удивительное заключалось в том, что навязанная пиар-кампания «Русстаппенов», которую они оба еще недавно искренне ненавидели, теперь стала их главным убежищем и легальным прикрытием. Тото Вольфф и Кристиан Хорнер требовали от них идеальной картинки крепкой мужской дружбы, и пилоты подчинялись с пугающим рвением. Но если для прессы это был идеальный фасад, то для них самих это была единственная возможность легально прикасаться друг к другу на глазах у миллионов людей. Обязательные объятия после квалификационных сессий, совместные съемки для социальных сетей Формулы-1, шутливые толчки в плечо перед камерами, всё это они использовали как суррогат той близости, которую им запрещал контракт.
Они научились маскировать свои истинные намерения с пугающей виртуозностью, используя каждую секунду совместного времени, чтобы довести друг друга до ментального исступления:
На брифингах пилотов, когда они сидели за общим столом практически плечом к плечу, любое мимолетное касание рук при передаче документов или папок с телеметрией заставляло их внутренне содрогаться от мощного разряда статического электричества.
Во время официальных пресс-конференций, под прицелом сотен объективов, Макс намеренно, глубоко под длинным столом, упирался своим тяжелым коленом в колено Джорджа, удерживая этот контакт долгие минуты, пока Рассел с каменным лицом продолжал отвечать на вопросы журналистов о шинной стратегии.
В узких технических проходах моторхоумов, где не было камер папарацци, Джордж умудрялся замедлять шаг прямо перед Максом, заставляя голландца практически врезаться в свою широкую спину, вдыхать его терпкий парфюм и на долю секунды чувствовать жар чужого тела.
Каждый такой момент сопровождался долгим, тяжелым и откровенно вызывающим взглядом глаза в глаза. Они смотрели друг на друга так, словно вели безмолвный, яростный поединок, в котором никто не желал уступать. Но стоило режиссерам трансляции дать команду «стоп», как оба пилота мгновенно, словно по щелчку выключателя, гасили свои улыбки, отворачивались и расходились в разные стороны с таким видом, будто искренне презирали само существование друг друга. Это двоемыслие выматывало душу, но лишь сильнее разжигало тот первобытный пожар, который они безуспешно пытались контролировать.
Наступило долгожданное воскресенье, день гонки и день, когда их недельный пост должен был наконец закончиться. Макс ждал этого утра как персонального помилования. На рассвете он практически влетел в паддок, чувствуя колоссальный прилив энергии и адреналина. Его обычно суровое, сосредоточенное лицо сегодня украшала непривычно яркая, открытая улыбка во весь рот. Он не скрывал своего ликования;
шел по пит-лейну, приветствуя механиков, и его сердце бешено колотилось в предвкушении грядущего вечера. Макс был уверен, что Джордж чувствует то же самое, что этот контракт измотал британца так же сильно, как и его самого.
Однако весь этот сияющий карточный домик рухнул в одно мгновение, когда Макс столкнулся с Расселом у входа в гостевую зону Мерседеса. Джордж действительно внутри себя сгорал от нетерпения, он не спал половину ночи, перебирая в памяти фрагменты их прошлой встречи и фантомно ощущая вес голландца на своих бедрах. Но его аристократическая гордость и британское воспитание категорически запрещали ему показывать свою слабость. Джордж заставил себя нацепить маску абсолютного, ледяного безразличия. Прошел мимо Макса так, словно перед ним стоял бездушный рекламный баннер, а не человек, с которым он делил постель. Рассел лишь вежливо, едва заметно кивнул, скользнув по сияющему Ферстаппену совершенно пустым, холодным взглядом, и продолжил свой путь, даже не замедлив ход.
Это глухое, циничное равнодушие мгновенно превратило радостное предвкушение Макса в горькое, болезненное разочарование. Ощущение было такое, словно ему, как маленькому ребенку, сначала протянули яркую конфету, а затем с жестокой усмешкой дали по рукам. Но уже через секунду обида внутри трансформировалась в чистую, удушающую и неконтролируемую злость. Его эго, собственнический инстинкт были уязвлены до глубины души. Макс чувствовал себя обманутым дураком, который радовался как мальчишка, пока этот высокомерный британец продолжал строить из себя неприступную ледяную скалу. Внутри Ферстаппена затикала бомба замедленного действия, и фитиль стремительно сгорал.
Макс с огромным, почти физическим трудом дотерпел до обеденного перерыва. Атмосфера вокруг них накалилась до такой степени, что воздух в паддоке казался наэлектризованным. К полудню терпение голландца лопнуло окончательно. Ему стало абсолютно плевать на осторожность, на пиарщиков, на контракты команды и на весь этот чертов мир с его правилами. Ему нужен был Рассел, здесь и сейчас, хотя бы на минуту, просто чтобы разрушить эту невыносимую стену изо льда.
Джордж спокойно и размеренно шел по полупустому техническому коридору позади боксов, направляясь к своей моторной зоне после короткого брифинга с инженерами. Он был полностью погружен в свои мысли, когда реальность вокруг него резко и грубо перевернулась. Из темноты одного из переходов выросла массивная фигура Ферстаппена. Сильная, железная рука Макса мертвой хваткой вцепилась в предплечье британца. Джордж даже не успел вскрикнуть, оказать сопротивление или хотя бы включить логику, одним мощным, неотвратимым рывком Макс буквально вволок его в двери мужского туалета, а оттуда в самую дальнюю, изолированную кабинку. Тонкий, резкий щелчок замка отрезал их от вселенной паддока, заперев в тесном пространстве два квадратных метра.
Джордж оказался с силой прижат спиной к пластиковой перегородке, тяжело хватая ртом воздух от неожиданности и сильного удара. Его глаза расширились от шока, но не успел он вымолвить ни единого слова возмущения или протеста, как Макс яростно, без предупреждения накрыл его губы своими.
Это был не просто поцелуй, это был контролируемый взрыв накопленной за неделю агрессии и голода. Ферстаппен впился в его рот так, словно Джордж был единственным чистым нектаром, способным спасти его от удушья в этом бесконечном кошмаре. Макс кусал его губы, проникал языком внутрь, сминая любое возможное сопротивление, и вжимался в тело британца всем своим весом, наплевав на то, что на них обоих надета официальная командная форма со спонсорскими логотипами. Этот момент с пугающей, ослепительной четкостью напомнил им обоим Лос-Анджелес, ту самую запретную вспышку страсти в тесной, душной кабинке. Но сейчас всё было совершенно по-другому. Теперь они знали вкус друг друга. Между ними была не просто случайная пьяная похоть, а тяжелая, подписанная кровью и слезами зависимость, от которой не было лекарства.
Джордж замер на долю секунды, его тело рефлекторно напряглось, пытаясь удержать остатки контроля. Но этот барьер рухнул с треском. Дикий, ответный жар затопил его сознание. Его длинные пальцы сами собой взлетели к затылку Макса, жестко вцепляясь в его короткие светлые волосы, и Рассел начал отвечать на этот безумный поцелуй с той же дикой, накопившейся за неделю голодовки агрессией. Они терзали губы друг друга до солоноватого вкуса крови, полностью потеряв связь с реальностью. В этой тесной кабинке, под монотонный гул вентиляции, они дышали друг другом, выплескивая всю ту ярость и вожделение, которые маскировали под безразличием на публике.
Лишь жесткий инстинкт самосохранения и понимание того, что через пятнадцать метров начнется предгоночная суета, заставили их с огромным, мучительным трудом оторваться друг от друга. Их губы со звуком разъединились. Оба пилота тяжело, прерывисто дышали, глядя в глаза напротив, в которых полыхал один и тот же первобытный, неконтролируемый огонь.
- Я буду ждать тебя сегодня вечером, - хрипло, сорванным и пугающе тихим голосом прошептал Макс прямо в припухшие, искусанные губы Джорджа. Он сжал его плечи так сильно, что на коже под тканью наверняка останутся следы.
Смерив британца последним, тяжелым собственническим взглядом, в котором читалось обещание устроить ему ночью настоящий ад, голландец с явной неохотой отпустил его, резко повернул замок кабинки и быстро вышел наружу, мгновенно растворившись в шуме и суете паддока, словно его здесь никогда и не было.
Джордж остался стоять в тесной кабинке туалета в абсолютном одиночестве. Он тяжело прислонился лбом к холодной пластиковой перегородке, чувствуя, как его колени крупно дрожат от переизбытка адреналина, а сердце бьется где-то в самом горле. Его дыхание было рваным, а губы горели и пульсировали от грубых поцелуев Ферстаппена. Рассел закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки и обуздать тот хаос, который Макс так легко устроил внутри его выверенной психики.
Он намеренно простоял в туалете еще ровно десять минут, контролируя каждую секунду по часам. За это время он подошел к зеркалу, включил ледяную воду и тщательно умылся, остужая горящую кожу. Джордж методично, до миллиметра поправил воротник своего поло Мерседеса, пригладил растрепавшиеся волосы и убедился, что его взгляд снова стал холодным и непроницаемым. Когда он наконец открыл дверь и вышел в коридор паддока, на его лице снова была маска идеального, невозмутимого и собранного гонщика, готового к борьбе на трассе. Ни один человек вокруг не мог бы догадаться, что всего десять минут назад этого британского аристократа жестко целовали против воли в грязной кабинке туалета. Они оба продолжали вести эту смертельно опасную, порочную игру с огнем, прекрасно осознавая, что этот пожар в конце концов сожжет их карьеры и жизни дотла, но остановиться уже никто из них был не в силах.
Макс человек, привыкший побеждать на трассе благодаря холодному расчету и агрессии, к этому вечеру готовился с пугающей, почти болезненной педантичностью. Его элитная квартира в Монако преобразилась. Желая создать идеальную ловушку для своего британского гостя, он заказал ужин у одного из самых знаменитых шеф-поваров побережья, изысканные блюда уже томились под серебряными клошами в ожидании. В гостиной царил идеальный полумрак, а на дорогом виниловом проигрывателе тихо вращалась пластинка, наполняя пространство мягкими, обволакивающими джазовыми аккордами.
Сам Макс выглядел безупречно: темные, идеально сидящие брюки, расстегнутая на пару пуговиц рубашка из тонкого хлопка, обнажающая крепкую шею, и ни единой лишней детали. Он стоял у панорамного окна, глядя на ночные огни города, но его глаза то и дело нервно возвращались к циферблату дорогих швейцарских часов. Секундная стрелка казалась невыносимо медленной. Напряжение в комнате можно было резать ножом.
Когда тишину квартиры наконец разорвал мелодичный звонок в дверь, пульс Макса мгновенно подскочил. В первую секунду он буквально сорвался с места, готовясь броситься к прихожей, но затем, стиснув челюсти, заставил себя остановиться. Сделав глубокий вдох, он замедлил шаг, натягивая на лицо маску спокойной, вальяжной уверенности, и открыл дверь так, словно этот визит был для него лишь приятной обыденностью.
Но вся его выдержка дала трещину в тот же миг, как он увидел Джорджа.
Рассел был ослепителен. Он стоял на пороге, одетый с иголочки, воплощая в себе тот самый безупречный британский шик, который сводил Макса с ума. Дорогой костюм идеально подчеркивал линию его широких плеч и узкую талию, волосы были безукоризненно уложены, а в руке он непринужденно держал бутылку коллекционного красного вина. Джордж перешагнул порог, принося с собой шлейф свежего вечернего воздуха и своего фирменного, терпкого парфюма.
Окинув взглядом гостиную, накрытый стол, мерцающие свечи и винтажный проигрыватель, Джордж на секунду замер. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, он явно не ожидал от прямолинейного, грубоватого голландца такой сложной и эстетичной подготовки.
Джордж грациозно прошел в комнату и поставил бутылку вина на стол. В этот момент Макс, ведомый каким-то темным, собственническим инстинктом, неслышно подошел к нему со спины. Его большая, горячая ладонь тяжело легла на бедро британца, пальцы собственнически сжали дорогую ткань брюк. Ферстаппен замер, чувствуя, как его ноздри раздуваются от близости чужого тела. Ему хотелось прямо сейчас прижать Рассела к этому столу, сорвать с него этот идеальный костюм и уничтожить всю эту эстетику. Но он не хотел испортить момент. Сдерживая своего внутреннего зверя колоссальным усилием воли, Макс медленно отнял руку, прочистил горло и хрипловато предложил:
- Садись. Ужин стынет.
Они сели друг напротив друга. В воздухе повисло тяжелое, густое молчание, вибрирующее в такт музыке. Они механически брали столовые приборы, делали вид, что едят кулинарные шедевры, но на самом деле ни один из них не чувствовал вкуса еды. Их взгляды раз за разом сталкивались над пламенем свечей, темные, горящие, полные невысказанного вызова и пульсирующей жажды. Эта психологическая игра в ожидание сводила с ума их обоих.
И тогда Джордж решил сделать свой ход.
Под покровом белоснежной скатерти Макс внезапно почувствовал легкое, дразнящее прикосновение. Джордж незаметно скинул свою дорогую туфлю, и теперь его ступня, обтянутая тонким носком, медленно скользнула по голени голландца. Ферстаппен замер, его пальцы с такой силой сжали вилку, что металл жалобно скрипнул. (Да, да пострадали очень много вилок из-за этих двоих😂)
Джордж, глядя Максу прямо в глаза с невинной, почти ангельской полуулыбкой, продолжил свою пытку. Его нога поднималась всё выше, скользя по внутренней стороне бедра, пока наконец не достигла паха Макса. Британец властно, но с убийственной мягкостью поставил стопу прямо на его затвердевшее достоинство. Он начал медленно тереться, слегка надавливая пальцами ног, играя с ним, доводя до абсолютного, звенящего исступления, и при этом продолжал изящно отрезать кусочек стейка на своей тарелке, словно ничего не происходило.
Это стало последней каплей. Железобетонная выдержка которую он выстраивал весь этот вечер, с треском разлетелась на куски.
В ту же секунду Макс рывком вскочил со стула. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену. Не сказав ни слова, Макс в два шага преодолел разделяющее их расстояние. Одним яростным, неконтролируемым взмахом руки он смахнул со стола всё, что на нем было. Хрустальные бокалы, серебряные клоши, тарелки с едой от шеф-повара, подсвечники, всё это с оглушительным, драматичным звоном рухнуло на дорогой паркет, разлетаясь на сотни осколков.
Не давая британцу даже моргнуть, Макс схватил Джорджа за лацканы его безупречного пиджака, поднял его в воздух и грубо усадил на освобожденный край тяжелого дубового стола. Он сразу же раздвинул длинные ноги Джорджа, встав между его бедрами, прижимаясь к нему вплотную, чтобы полностью лишить путей к отступлению.
Их губы столкнулись с пугающей, животной силой. Они целовались так, словно хотели проглотить друг друга, задыхаясь, кусая губы до солоноватого привкуса крови. Элегантность вечера была уничтожена; на смену ей пришла чистая, дикая страсть.
Макс тяжело отстранился, его грудь ходила ходуном. Его взгляд упал на ту самую бутылку вина, которую принес Джордж, единственное, что чудом уцелело на столе. Не сводя горящих глаз с Рассела, Ферстаппен схватил бутылку, зубами сорвал пробку и выплюнул ее на пол.
Джордж полулежал на столе, опираясь на локти, тяжело дыша. Его пиджак уже валялся где-то в стороне, рубашка была распахнута на груди. Макс подошел вплотную, наклонил бутылку и тонкой струей начал лить рубиновое, густое вино прямо на бледную, напряженную кожу британца.
Холодная жидкость заставила Джорджа судорожно выдохнуть и выгнуться дугой. Красные капли текли по его длинной шее, скапливались во впадинке ключиц, заливали рельефный пресс, смешиваясь с испариной и впитываясь в белоснежную ткань брюк. Это выглядело невероятно порочно и гипнотически красиво.
Отбросив пустую бутылку, Макс наклонился к нему. Он не стал вытирать вино, он начал его пить. Его горячий, влажный язык прошелся по пульсирующей вене на шее Джорджа, жадно слизывая терпкий алкоголь. Он спускался ниже, облизывая каждый дюйм его кожи, каждую каплю, выпивая вино, смешанное с естественным, дурманящим запахом тела Рассела. Макс работал языком и губами с такой одержимостью, не оставляя ни единой красной капли на груди и животе британца, пока Джордж не начал тихо, срывающимся голосом стонать, зарываясь пальцами в светлые волосы голландца.
Собрав с его кожи последние капли этого пьянящего коктейля, Макс с глухим, собственническим рычанием подхватил Джорджа на руки. Британец рефлекторно обвил его талию ногами, намертво цепляясь за его плечи. Переступая через осколки битой посуды и растоптанные остатки ужина, Макс понес его в полумрак спальни, где этой ночью не должно было остаться никаких правил и никаких барьеров.