Глава 14
Пробуждение в этот раз наступило далеко после обеда, когда солнце уже лениво клонилось к закату, заливая спальню длинными янтарными лучами. Джордж открыл глаза и мгновенно подавил стон: физически этот день ощущался в сто раз хуже, чем вся предыдущая неделя. Его тело буквально ломило от истощения, а кожа под одеялом горела, в зеркало можно было даже не смотреться, он и так знал, что весь покрыт багровыми отметинами, следами зубов и жестких, бесцеремонных ладоней Ферстаппена.
Единственным утешением было то, что в этот раз они использовали презервативы. На прошлой неделе Макс в порыве безумного эгоизма несколько раз излился глубоко внутрь него, из-за чего Джордж потом два дня мучился от сильных, режущих болей в животе. Голландец, несмотря на всю свою первобытную агрессию, этот урок усвоил намертво. Он учел прошлую ошибку и послушно воспользовался контрацепцией, оберегая внутреннее здоровье своего партнера. Но внешне... внешне на Расселе не осталось живого места. Особенно сильно пульсировала и ныла его измученная пятая точка.
Джордж попытался перевернуться, но резкая боль заставила его замерзнуть на месте. Макс, который уже поднялся, тихо зашуршал у прикроватной тумбочки. Рассел ожидал от него привычной ухмылки или колкости, но голландец вел себя на удивление заботливо. Он молча открыл домашнюю аптечку, достал сильное обезболивающее и протянул Джорджу вместе со стаканом воды.
Затем Макс извлек из коробки тюбик с прохладной успокаивающей мазью. Сел на край матраса и, мягко, но настойчиво потянул Джорджа за бедра, раздвигая их, чтобы нанести крем на воспаленный анус. Джордж мгновенно вспыхнул. От такой интимной, почти семейной заботы со стороны своего извечного соперника ему стало невыносимо неловко. Это ломало все его представления об их «чисто сексуальной» сделке.
- Прекрати, Макс, - Джордж осторожно, но твердо перехватил его запястье, заставляя остановиться. - Сначала душ. А потом я сам... сам всё нанесу.
В глазах Макса промелькнуло сильное, упрямое желание закончить начатое и самому обработать тело своего британца, но, взглянув на смущенное и бледное лицо Джорджа, он всё-таки отступил. Голландец молча поднялся, закрыл тюбик и, чтобы сбросить напряжение, ушел в гостиную, убирать последствия их вчерашнего безумия, собирать осколки разбитых тарелок и отмывать стол от пролитого вина.
Кое-как добравшись до ванной комнаты, Джордж долго стоял под теплыми струями воды, пытаясь вернуть мышцам хоть какую-то подвижность. Выйдя из душа и завернувшись в полотенце, он с досадой обнаружил, что вся его вчерашняя одежда насквозь пропиталась липким рубиновым вином и пахла ресторанным ужином. Носить это было невозможно.
- Макс! - крикнул Джордж, приоткрыв дверь в коридор. - Мои вещи испорчены. Я возьму что-нибудь из твоего шкафа?
- Бери всё, что хочешь, - глухо донесся из кухни голос Ферстаппена, сопровождаемый шуршанием мусорного пакета.
Джордж зашел в гардеробную Макса, скользя взглядом по аккуратным рядам одинаковых футболок, худи и джинсов. Он потянулся за мягкими спортивными штанами, как вдруг его взгляд зацепился за дальнюю, полутемную полку. Там, аккуратно сложенная и спрятанная за стопками зимней одежды, лежала до боли знакомая ткань.
Рассел протянул руку и достал вещи. Это была его собственная плавательная майка и облегающие шорты. Те самые, которые он в панике оставил в номере испанского отеля после их самой первой ночи, когда сбежал на рассвете. Джордж замер, держа в руках эту ткань. Он-то думал, что горничные просто выбросили забытые вещи, а оказалось, что Макс... забрал их. Спрятал в своем шкафу. Хранил все эти недели как какой-то драгоценный трофей или фетиш.
Внутри Джорджа, прямо под ребрами, разлилось странное, густое и непривычно теплое чувство. Одержимость Макса больше не пугала его, она давала ему скрытую, колоссальную власть над этим диким голландцем. Быстро натянув просторную серую футболку и шорты Ферстаппена, Рассел спустился на первый этаж.
Джордж искренне хотел помочь Максу с уборкой, чувствуя вину за разгромленный дом, но тело упрямо отказалось подчиняться. Каждое движение отзывалось болью, а сесть на твердый стул было бы настоящим мазохизмом. Поэтому британец просто дошел до огромного мягкого дивана и осторожно лег на живот, устроив подбородок на скрещенных руках.
Через несколько минут из кухни вышел Макс. Он уже закончил уборку, выкинул осколки хрусталя и теперь нес поднос с легким поздним обедом.
- Всё готово, поешь, тебе нужны силы... - начал было Макс, подходя к дивану, но договорить не успел.
Джордж медленно повернул к нему голову. На его губах играла та самая кокетливая, издевательская и дразнящая полуулыбка, которой он мастерски пользовался в паддоке. Он посмотрел на Макса снизу вверх, хитро сощурив глаза, и тихо, с явным превосходством прошептал:
- Скажи мне, Ферстаппен... ты до сих пор дрочишь на мою старую одежду?
Макс застыл как вкопанный. Поднос в его руках едва заметно дрогнул. За секунду лицо сменило цвет, становясь пронзительно, пугающе красным, как спелый помидор. Поймать его на таком позорном, маниакальном секрете было сокрушительным ударом по его хваленому эго. Отрицать что-либо не имело смысла, Джордж стоял перед ним в его вещах и явно нашел тайник.
- Что за бред ты несешь, Рассел... - Макс судорожно сглотнул, его голос сорвался, а взгляд заметался по комнате, избегая смотреть на диван. - Ешь давай. Мне... мне нужно проверить кое-какие документы по симулятору.
Буквально заикаясь от непривычного смущения и полностью растеряв всю свою спесь, Макс поспешно поставил поднос на журнальный столик и, почти убегая, скрылся в направлении своего рабочего кабинета. Джордж, оставшись на диване, тихо и искренне рассмеялся, впервые за долгое время чувствуя себя абсолютным победителем в их сложной, запутанной войне.
Впереди их ждала еще одна бесконечная, изматывающая душу и тело неделя. Время снова превратилось в их злейшего, беспощадного врага. Если первые семь дней казались им сущим адом, то эта неделя стала настоящей психологической пыткой, изощренным ментальным мазохизмом, в котором каждый из них балансировал на самой тонкой грани нервного срыва. Они продолжали свою опасную, разрушительную игру с огнем, раз за разом добровольно обжигаясь, но будучи совершенно не в силах остановиться. Для Макса каждый новый день в суете паддока превращался в жесточайшее испытание его хваленой выдержки на прочность. Особенно невыносимыми, рвущими внутренности на части были те моменты, когда в гостевых зонах или на пит-лейне появлялась Кармен. Видеть Джорджа рядом с ней, видеть, как британец учтиво улыбается ей, как бережно берет ее за руку перед вспышками камер вездесущих папарацци или по-хозяйски приобнимает за талию, было для Ферстаппена сродни реальной, кровоточащей физической боли. Ревность, темная, удушающая, густая и абсолютно неконтролируемая сжирала Макса изнутри заживо, лишая его нормального сна, аппетита и способности трезво мыслить. Он ревновал Джорджа до полного беспамятства, до стиснутых до скрипа зубов, до побелевших костяшек пальцев, которыми он с садистской силой сжимал руль своего болида на трассе. Но сделать он ничего не мог. Они оба были намертво скованы своим собственным безумным контрактом и навязанными правилами игры. Макс мог лишь уничтожать Рассела тяжелыми, полными обжигающей ненависти и невысказанного вожделения взглядами через разделяющее их пространство моторхоумов. Они то притягивались друг к другу словно мощные магниты, нечаянно сталкиваясь плечами в слепых зонах камер, то резко отстранялись, обдавая друг друга арктическим холодом и презрением. Эти безумные эмоциональные качели выматывали их обоих, безжалостно сжигая последние, жалкие запасы здравого смысла.
Так в невыносимых мучениях, тщательно скрытых под масками идеальных профессионалов и амбициозных спортсменов, пролетела еще одна долгая неделя. По их негласному, выстраданному графику они должны были встретиться только поздним вечером в воскресенье, но к раннему утру этого дня плотина выдержки Макса рухнула окончательно, разлетевшись на мелкие куски. Он проснулся в своей постели еще до рассвета, тяжело дыша, глядя в темноту потолка, и с кристальной ясностью осознал, что не сможет прождать больше ни единой чертовой секунды. Плевать на правила. Плевать на договоренности и расписание. Макс лихорадочно оделся, прыгнул в свою машину и, агрессивно нарушая все мыслимые скоростные лимиты на пустынных улицах, помчался к дому Рассела. Он заявился к нему совершенно без предупреждения, ведомый лишь своими первобытными инстинктами. Когда Джордж, сонный, очаровательно растрепанный, одетый лишь в тонкие домашние штаны, низко висящие на бедрах, удивленно приоткрыл входную дверь, Макс не дал ему сказать ни единого слова возмущения. Едва раздался тихий щелчок закрывшегося электронного замка, отрезавшего их от всего внешнего мира, Ферстаппен с звериной грацией впечатал британца спиной в тяжелую деревянную дверь и жадно, яростно впился в его губы. Это было похоже на лобовое столкновение двух неуправляемых стихий. Джордж глухо охнул от неожиданности, но уже в следующую долю секунды его длинные руки сами собой взметнулись вверх, намертво, до боли в пальцах вплетаясь в короткие светлые волосы голландца. Они целовались так, словно не виделись целую вечность, задыхаясь от голода, отчаяния и мощнейшего переизбытка адреналина.
Не разрывая этого ожесточенного, мокрого и соленого от крови поцелуя, они начали слепо продвигаться вглубь просторной квартиры, по направлению к спальне. Их путь был похож на разрушительный путь торнадо. Они буквально сносили всё на своем пути, не обращая внимания на последствия: с глухим стуком упала на пол и раскололась тяжелая напольная ваза, с тумбочки в коридоре с грохотом слетели ключи, дизайнерские очки и глянцевые журналы, плечо Макса с силой впечаталось в дверной косяк, но ни один из них даже не поморщился от боли. Их руки лихорадочно, с какой-то отчаянной жестокостью блуждали по телам друг друга, пытаясь как можно быстрее избавиться от мешающей одежды. Дорогая ткань трещала под нетерпеливыми, грубыми пальцами. Добравшись наконец до спальни, они в полном, слепом исступлении рухнули на широкую, идеально заправленную кровать, продолжая целоваться со всей душой, вкладывая в этот контакт всю свою тщательно подавляемую боль, жгучую ревность и невыносимую тоску прошедших семи дней. Макс тяжело навис над Джорджем, придавливая его своим внушительным весом к матрасу. Его горячие руки уже нетерпеливо скользнули к резинке домашних штанов британца, намереваясь покончить с последней, жалкой преградой между их телами. Но именно в эту секунду, когда страсть, казалось, достигла своего абсолютного, взрывоопасного апогея, ход событий резко изменился.
Взгляд Макса, затуманенный первобытным, ничем не прикрытым желанием, совершенно случайно упал на прикроватную тумбочку из темного дерева. Ящик был слегка приоткрыт, видимо, Джордж накануне что-то в спешке искал и забыл задвинуть его до конца. И там, среди запутанных зарядок для телефона и каких-то брошюр, лежал весьма специфический, выделяющийся предмет. Это была дорогая, анатомическая силиконовая игрушка, тот самый злополучный девайс, который Джордж заказал на эмоциях и в отчаянии использовал на себе, пытаясь хоть как-то забыть грубые руки и тяжесть тела голландца. Макс резко замер над британцем, словно на полном ходу наткнулся на невидимую бетонную стену. Его прерывистое дыхание на секунду полностью сбилось. Он медленно, словно в трансе, оторвался от распухших, искусанных губ Джорджа, протянул руку и двумя длинными пальцами вытащил черную игрушку из ящика на свет. Температура в комнате будто бы мгновенно упала на несколько градусов, сменив жаркую страсть на ледяное напряжение. Рассел, всё еще тяжело дыша и совершенно не понимая, почему Макс так резко остановился, проследил за его взглядом и мгновенно залился густым, обжигающим румянцем стыда от шеи до самых корней каштановых волос. Он абсолютно забыл выбросить эту чертову унизительную штуку, и теперь она находилась в руках его главного кошмара наяву. На губах Макса очень медленно расплылась темная, хищная и пугающе довольная улыбка. Он покрутил предмет в руках, словно придирчиво оценивая его форму и размер. «Это твое?»тихо, с издевательской, бархатной хрипотцой в голосе спросил Ферстаппен, хотя ответ был более чем очевиден. «Ты использовал это... когда?»Джордж отчаянно попытался отвернуться, сгорая от стыда и унижения, но жесткие пальцы Макса стальной хваткой перехватили его подбородок, заставляя смотреть прямо в эти насмешливые, темные глаза. Прижатый к матрасу, сломленный этим пронзительным взглядом, британец тихо, сдавленным, прерывистым шепотом признался, что да, купил это на эмоциях после их очередной ссоры, пытался использовать, но это ничего для него не значило.
Макс выслушал его с абсолютно непроницаемым, каменным лицом, а затем внезапно отстранился и плавно встал с кровати. Он сделал несколько медленных шагов назад и вальяжно опустился на мягкий бархатный пуфик, стоящий у изножья постели. В его глазах полыхал совершенно нездоровый, маниакальный и властный блеск. «Покажи мне» приказал голландец низким тоном, не терпящим абсолютно никаких возражений. «Покажи, как именно ты это делал». Глаза Джорджа расширились от неподдельного ужаса и шока. Он отчаянно замотал головой; его британская гордость, его воспитание восстали против такого откровенного, порнографического унижения. Он категорически не хотел этого делать. Джордж начал сопротивляться, отнекиваться, пытался сесть и судорожно натянуть на себя смятое одеяло, уверяя Макса, что это совершенно глупая, больная идея и им лучше просто продолжить то, с чего они начали. Но Ферстаппен был непреклонен, как скала. Его голос сменился с приказного на низкий, хриплый, умоляющий шепот, от вибраций которого у британца крупные мурашки побежали по позвоночнику. Макс смотрел на него так, словно его собственная жизнь зависела от этого зрелища. И Джордж, как всегда, позорно проиграл. Он с горечью понял, что просто физически не сможет отказать этому человеку, не сможет вынести его разочарования. Трясущимися, непослушными руками, чувствуя, как невыносимо горит его лицо, Джордж медленно стянул с себя домашние штаны и белье, оставаясь абсолютно обнаженным, беззащитным перед этим пронзительным, сканирующим взглядом голландца. Он тяжело сглотнул, потянулся к прикроватной тумбочке, достал оттуда увесистый флакон с дорогой смазкой и откинулся спиной на мягкие подушки.
Воздух в спальне стал невыносимо тяжелым, вязким, искрящимся от сексуального напряжения. Джордж глубоко, судорожно вздохнул, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах, и щедро вылил прохладное, густое содержимое флакона на свою подрагивающую ладонь. Он послушно, преодолевая остатки стыда, раздвинул свои длинные ноги, сгибая их в коленях, открывая Максу самый лучший, откровенный и бесстыдный вид на свое расслабленное тело. Ферстаппен сидел на пуфике совершенно неподвижно, словно хищник перед броском, подавшись всем корпусом вперед, уперев локти в свои колени, и буквально пожирал британца черным, немигающим взглядом. Джордж скользнул испачканными в смазке пальцами между своих напряженных ягодиц, медленно, предельно осторожно начиная растягивать собственное тело, подготавливая себя к вторжению. Звук влажного, непристойного скольжения в абсолютной, звенящей тишине комнаты казался просто оглушительным. Затем Рассел взял в другую руку ту самую ненавистную силиконовую игрушку, добавил на нее еще больше смазки и, закусив нижнюю губу до появления капельки крови, начал медленно, миллиметр за миллиметром вводить ее в себя. Парадокс всей этой безумной ситуации заключался в том, что когда он делал это в полном одиночестве, он не чувствовал ровным счетом ничего, кроме нарастающего раздражения и гнетущей пустоты. Никакого удовольствия, только физический дискомфорт и горькое разочарование от того, что кусок силикона не может заменить живого человека. Но сейчас... сейчас всё было совершенно, кардинально иначе. Единственной причиной тому был Макс. Тяжелый, раскаленный, почти физически осязаемый взгляд Ферстаппена скользил по его бледной коже, оставляя после себя фантомные, саднящие ожоги. Те места, на которые смотрел голландец, мелко дрожащие бедра, напряженный, впалый живот, раскрасневшаяся грудь, мгновенно отзывались диким, пульсирующим жаром. Само осознание того, что на него так неотрывно смотрят, что его полностью контролируют и подчиняют, действовало на психику Джорджа лучше любого самого сильного афродизиака в мире.
Мощнейшее, неконтролируемое возбуждение накрыло британца с головой, мгновенно смывая все остатки стыда, гордости и неловкости. Дыхание Джорджа стало окончательно рваным, прерывистым, похожим на всхлипы. Он начал двигать игрушкой внутри себя всё быстрее, глубже и резче, неосознанно задавая жесткий, безостановочный ритм, который обычно задавал ему Макс. Его вторая, свободная рука инстинктивно скользнула вверх и легла на собственную грудь; пальцы грубо, почти болезненно ласкали чувствительные соски, закручивая их и оттягивая, пока с приоткрытых губ не сорвался первый, громкий, влажный стон удовольствия. Рассел красиво выгнулся дугой на смятых, белоснежных простынях, полностью отдаваясь этому извращенному, но невероятно возбуждающему спектаклю. А Макс, неподвижно наблюдая за тем, как его партнер извивается от наслаждения, доставляемого куском неодушевленного силикона, внезапно почувствовал, как внутри него с ужасающей скоростью поднимается темная, бурлящая волна совершенно иррациональной, удушающей злобы. Он начал по-настоящему, безумно ревновать. Его больная, собственническая натура просто не могла вынести того факта, что Джорджу невероятно хорошо прямо сейчас, и это удовольствие приносит ему не он, не сам Макс Ферстаппен, а какая-то жалкая, дешевая пластиковая дрянь из секс-шопа. Челюсти голландца сжались с такой сокрушительной силой, что желваки на его скулах заходили ходуном, а ногти впились в ладони до полумесяцев-следов.
Но именно в этот же самый, критический момент Джордж, задыхаясь от переизбытка эмоций, нахлынувших чувств и глубокой, неудовлетворенной жажды, широко распахнул свои глаза, потемневшие от абсолютной похоти. Он посмотрел прямо в искаженное лицо своему молчаливому мучителю, и из его груди вырвался отчаянный, искренний и жалкий всхлип. «Макс...» громко простонал Рассел, резко останавливая судорожные движения своей руки и замирая. «Мне не хватает... этого слишком мало. Это не то. Пожалуйста, Макс... возьми меня. Возьми меня сейчас же. Мне нужен ты» Эти слова, произнесенные умоляющим, сломленным и пропитанным нуждой тоном, стали той самой роковой искрой, которая взорвала гигантскую пороховую бочку. У Макса окончательно сорвало крышу. Бесповоротно. Все жалкие остатки его хваленого самоконтроля и желания поиграть разлетелись в радиоактивную пыль. С глухим, утробным, поистине звериным рычанием он сорвался с бархатного пуфика и одним нечеловеческим, стремительным прыжком оказался на кровати. Ферстаппен грубо, с пугающей силой вырвал чертову игрушку из скользких, дрожащих пальцев Джорджа. Он даже не стал на нее смотреть. Резким, невероятно точным и яростным движением, достойным лучшего профессионального баскетболиста НБА, Макс с размаху швырнул силиконовый девайс через всю необъятную спальню. Предмет описал высокую, красивую дугу и с идеальным, гулким металлическим стуком приземлился точно в корзину для мусора в самом дальнем углу комнаты. В следующую долю секунды Макс уже всем своим горячим, тяжелым телом навис над Расселом, безжалостно вжимая его расслабленное, разгоряченное и влажное от пота тело глубоко в матрас. Глаза голландца были совершенно безумными, черными от расширившихся зрачков, полными первобытной, ненасытной жажды абсолютного обладания. Он больше не собирался терпеть ни единой лишней секунды, не собирался больше играть в ожидание и уж точно не собирался делить этого идеального британца ни с кем и ни с чем на всем белом свете.