Глава 15
Макс не стал медлить ни секунды. Едва смазка коснулась его плоти, пальцы Джорджа успели выскользнуть из его собственного разгоряченного нутра, как Макс одним резким, безжалостным движением притянул британца к себе за бедра и вошел в него моментально, глубоко, до самого основания, без предупреждения, нежного предисловия, без той осторожной медлительности, которую он проявлял прежде. Его член протаранил тугое, все еще сопротивляющееся отверстие с влажным, хлюпающим звуком, раздвигая внутренние стенки с такой силой, что Джордж ахнул очень громко, отрывисто, его рот распахнулся в беззвучном крике, а спина выгнулась дугой, отрываясь от смятых простыней. Боль была острой, пронзительной, разрывающей, но сквозь эту боль, этот обжигающий спазм растянутых мышц пробилось то самое чувство, которого ему так не хватало все это время. Чувство абсолютной, безжалостной наполненности, что его берут жестко, требовательно, не спрашивая разрешения. И от осознания этого по телу Джорджа прокатилась волна темного, порочного удовлетворения.
Макс нависал над ним, устраиваясь между его широко разведенных, дрожащих бедер. Он лежал на Джордже, придавливая его своим весом к матрасу, его мускулистое тело покрывало бледное тело британца, как хищник покрывает свою добычу. Лодыжки Джорджа были закинуты на плечи Макса, колени прижаты почти к груди, открывая его полностью, беззащитно, до неприличия. И в этой позе, раскрытой, уязвимой, абсолютно подчиненной, Макс начал долбиться в него с грубой, животной силой.
Он вбивался в Джорджа глубокими, размашистыми толчками, каждый из которых сопровождался громким, влажным шлепком, звуком столкновения потной плоти о потную плоть. Его бедра двигались в бешеном, неконтролируемом ритме, вколачивая член в податливое, разгоряченное нутро британца снова и снова, без передышки, без жалости. Кровать под ними стонала и скрипела в такт его движениям, изголовье ритмично билось о стену, а воздух наполнился удушающей смесью запахов пота, мускуса, спермы и того особенного, терпкого аромата разгоряченных тел.
Внутри Макса кипела темная ревность, иррациональная, пожирающая его изнутри. Ревность к безжизненному куску силикона, который сейчас валялся в мусорной корзине. Мысль о том, что этот бездушный предмет касался его Джорджа, что он был внутри него, вызывала в нем дикую, первобытную ярость. И сейчас он вымещал эту ярость на теле британца, вбиваясь в него с удвоенной силой, словно пытаясь стереть всякий след чужого присутствия, заменить любой фантомный силуэт собой, только собой.
Он не только трахал его. Он кусал его жадно, грубо, впиваясь зубами в бледную кожу плеч, ключиц, шеи, оставляя повсюду багровые, сочащиеся кровью отметины. Он мял его тело, его пальцы с силой сжимали бедра, ягодицы, грудь Джорджа, оставляя на коже синяки в форме своих ладоней. В какой-то момент его рука скользнула вверх и сомкнулась на горле британца, не сильно, но достаточно, чтобы перекрыть дыхание ровно настолько, чтобы Джордж почувствовал, как мир начинает плыть, как удовольствие обостряется от нехватки кислорода. Это было мягкое, контролируемое удушение, ровно такое, чтобы усилить оргазм, но не причинить настоящего вреда. Джордж захрипел, его глаза закатились, и Макс, глядя на это, чувствовал, как его собственное возбуждение достигает крещендо.
Но Джордж не был пассивной жертвой. Даже сейчас, распятый на члене Макса, с рукой на своем горле, он отвечал. Его пальцы впивались в широкую, мускулистую спину голландца, оставляя на ней длинные, рваные борозды от ногтей, кожа под ними вспухала красными полосами, кое-где выступали капельки крови. Он кусал Макса в ответ, хватал зубами его плечо, грудь, всё, до чего мог дотянуться, и каждый его укус сопровождался глухим, гортанным рыком удовлетворения. Они были дикими зверями, вцепившимися друг в друга в брачном исступлении, и ни один не собирался уступать другому в этой схватке.
Джордж кончил сразу же. Его тело, наэлектризованное болью, удушением и этим грубым, безжалостным ритмом, достигло пика почти мгновенно, он излился с громким, сорванным криком, и его горячая сперма выплеснулась на его собственный живот, на пресс Макса, на сбитые простыни между ними. Его внутренние мышцы судорожно, ритмично сжались вокруг члена Макса, вытягивая из голландца глухой, утробный стон. Но Макс не остановился ни на секунду. Он не дал Джорджу передышки, не позволил его телу пройти через шок после оргазма в покое. Он продолжал долбиться в него всей мощью в том же быстром, безжалостном ритме, проходя сквозь судороги чужого оргазма, чувствуя, как ставшее гиперчувствительным нутро Джорджа сжимается и пульсирует вокруг него, умоляя о пощаде, но не получая ее.
Они сменили позу. Джордж, ведомый то ли собственной волей, то ли грубыми руками Макса, оказался сверху, он сел на него, насаживаясь на все еще твердый, пульсирующий член до самого основания. Но он не смотрел на Макса. Его спина, длинная, бледная, покрытая испариной, с проступающими лопатками и позвоночником была обращена к голландцу, а лицо было повернуто куда-то в сторону, к стене. Он скакал на нем в бешеном, неконтролируемом ритме, его бедра поднимались и опускались, ягодицы с глухими шлепками ударялись о бедра Макса, а с губ срывались громкие, бесстыдные стоны. Макс лежал на спине и смотрел на эту спину, как мышцы перекатываются под кожей, как позвоночник изгибается дугой при каждом движении, как бисеринки пота стекают вниз, исчезая в ложбинке между ягодицами. Он держал Джорджа за бедра, помогая ему насаживаться, и с каждым толчком вбивался в него снизу вверх, удваивая силу проникновения.
Но созерцание этой спины, этого недоступного, отвернутого лица, этой позы, в которой Джордж словно отстранялся от него, брал его, но не отдавался взглядом, это стало невыносимым. Макс не выдержал. Резким, порывистым движением он сел на кровати, не выходя из Джорджа, обхватывая его торс рукой и притягивая к своей груди. Его вторая рука грубо схватила Джорджа за шею не душа, но фиксируя, заставляя повернуть голову, и Макс насильно впился в его губы. Это был грубый, жестокий поцелуй, без нежности и ласки, одно лишь столкновение языков, с желанием завладеть, подчинить, пометить. Он кусал его губы, оттягивал их зубами до крови, а затем перешел на шею, впивался в чувствительную кожу за ухом, оставляя темные, багровые засосы, которые завтра превратятся в синяки. Он кусал мочку уха, облизывал пульсирующую жилку на шее, а его бедра продолжали двигаться, вбиваясь в Джорджа снизу, в этой новой сидячей позе, где каждый толчок был глубже и острее.
Затем его губы переместились на спину. Он целовал ее всю, каждый позвонок, лопатку, каждый дюйм бледной, солоноватой от пота кожи. И каждый поцелуй переходил в укус, в засос, оставляя на спине Джорджа багровые, цветущие отметины, которые складывались в карту его одержимости. Спина британца расцвела синяками, укусами, красными пятнами словно кто-то выжег на ней клеймо принадлежности. И от вида этих меток, от того, как Джордж стонал и выгибался под его губами, Макс почувствовал, как его собственный контроль снова рушится.
Джордж кончил еще раз с громким, сдавленным криком, его тело содрогнулось на члене Макса, и его сперма выплеснулась на простыни перед ним. Почти одновременно с ним кончил и Макс с низким, утробным рыком, изливаясь глубоко в нутро британца. Его бедра дергались в остаточных спазмах, пока последние капли не были выжаты в это податливое, дрожащее тело.
Но он не хотел останавливаться. Даже после разрядки, чувствуя, как его член начинает терять твердость внутри разгоряченного нутра Джорджа, он не мог заставить себя выйти. Эта одержимость, ненасытная, темная жажда не была утолена. Едва его дыхание немного выровнялось, как он перевернул Джорджа и прижал его лицом вниз к матрасу. Британец даже не сопротивлялся, у него не осталось сил. Макс навис над ним сзади, развел его ягодицы в стороны вынул все еще сочащееся его собственной спермой презерватив и быстром движением поменял его, снова вошел в истерзанное, покрасневшее отверстие.
Он истерзал зад британца. Вколачивался в него в этой позе животной, унизительной, безжалостной с такой силой, что ягодицы Джорджа покраснели от ударов его бедер, а с его губ срывались уже не стоны, а какие-то сорванные, полубезумные всхлипы. Он трахал его долго, упорно, выбивая из него остатки сознания, и Джордж, у которого даже не осталось спермы в теле, кончал снова и снова, сухие, болезненные оргазмы, которые сотрясали его тело, словно электрические разряды. Его член дергался в пустоту, не извергая ничего, но каждая судорога приносила мучительное, запредельное наслаждение.
Они оба уже не соображали, где находятся. Время перестало существовать. Утро незаметно сменилось днем, солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в шторах, переместились по полу, а они все еще были сплетены в этом бесконечном, изнуряющем соитии. Где заканчивался экстаз и начиналась боль. Они не могли определить где проходила грань между желанием и безумием.
Презервативы кончились. Опустошенная упаковка валялась на полу, последний использованный экземпляр был где-то скомкан в простынях. Макс, не задумываясь, продолжил без них. Он вошел в Джорджа снова, на этот раз чувствуя его каждой клеточкой своей обнаженной плоти, без барьера, без защиты, и ощущение горячих, скользких от смазки и спермы внутренних стенок, обхватывающих его член напрямую, было настолько острым и всепоглощающим, что у него перехватило дыхание. Кожа к коже, плоть к плоти ничего между ними. Это было то, чего он хотел с самого начала. Он трахал его так, чувствуя, как его собственный оргазм снова приближается, как давление нарастает в паху.
Когда он был на грани, когда его член уже начал пульсировать, готовый излиться глубоко внутрь Джорджа, в его голове промелькнула обрывочная, почти заботливая мысль: если он кончит внутрь без презерватива, у Джорджа будет болеть живот. И в последний момент, с рыком разочарования и сдержанной заботы, он вышел. Его рука судорожно двигалась по стволу, и он извергся, горячие, густые струи спермы выплеснулись на поясницу Джорджа, на его ягодицы, на спину. Одна струя попала даже выше, на спутанные, влажные от пота каштановые волосы, и белая, вязкая жидкость медленно стекла по прядям, смешиваясь с потом.
Джордж, обессиленный до предела, все еще лежал лицом в подушку. Его губы шевелились, но голос, который из них выходил, был слабым, надломленным, едва слышным. Он умолял. Слова были неразборчивы то ли «хватит», то ли «пожалуйста», то ли «я больше не могу». У него не осталось сил даже на то, чтобы пошевелить пальцем. Его тело было покрыто синяками, укусами, засосами, спермой и потом. Его зад был истерзан, покрасневший, припухший. Он был полностью, абсолютно уничтожен.
- Давай... возьмем... перерыв... - прошептал он, и это были его последние слова перед тем, как тьма накрыла его.
Джордж потерял сознание. Его тело обмякло на простынях, дыхание стало глубоким и ровным, он просто провалился в изнеможение, отключился, как перегоревшая лампочка.
Макс, тяжело дыша, смотрел на него. На это распростертое, беззащитное, покрытое следами его страсти тело. Он чувствовал, как его собственный член, все еще болезненно твердый, пульсирует в кулаке. Он мог бы продолжить. Мог бы снова войти в это спящее, податливое тело, взять его еще раз, пока Джордж не чувствует. Но что-то, то ли остатки человечности, то ли усталость, удержало его.
Вместо этого он лег рядом. Медленно, обессиленно, он опустился на смятые, мокрые простыни, прижимаясь грудью к спине Джорджа. Его рука обхватила британца поперек живота, притягивая ближе, а его все еще твердый член, ведомый инстинктом, скользнул между ягодиц и снова вошел легко, почти без сопротивления, в истерзанное, открытое нутро. Он не двигался. Просто остался внутри, чувствуя, как теплые, расслабленные стенки обхватывают его, как тело Джорджа бессознательно принимает его даже во сне.
Так они и заснули: Макс, лежащий на боку, с членом, все еще погруженным в задницу британца, и Джордж, без сознания, не чувствующий этого последнего, молчаливого вторжения. Комната медленно погружалась в тишину, нарушаемую лишь их глубоким, ровным дыханием и тихим, затихающим скрипом остывающей кровати.
Сознание возвращалось к Джорджу медленно, толчками, словно он всплывал из глубокой, вязкой темноты на поверхность. За окном уже было темно, густая, беззвездная ночь окутала виллу, и лишь приглушенный свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу бледные полосы. Он лежал на боку, вжавшись спиной в горячую, мускулистую грудь Макса, и первым, что он почувствовал сквозь пелену полусна, было тепло. Всепоглощающее, окутывающее тепло чужого тела, которое прижималось к нему так плотно, словно они были единым целым. Тяжелая рука Ферстаппена лежала на его животе, собственнически обхватывая его поперек талии, горячее дыхание касалось затылка, а бедра Макса были прижаты к его ягодицам так тесно, что между ними не оставалось и миллиметра зазора.
А потом он почувствовал это. Внутри. Что-то твердое, горячее, пульсирующее, оно все еще было в нем. Член Макса, даже после часов сна, даже после всего, что они сотворили друг с другом до потери сознания, оставался погруженным в его задницу. Мышцы Джорджа, расслабленные сном, обхватывали его без сопротивления, привыкшие к этой форме, этому размеру, к этому постоянному присутствию. И от осознания этого, что Макс не вышел из него, что он провел так часы, оставаясь внутри, словно это было его право, территория, по телу Джорджа прокатилась волна шока, смешанного с темным, порочным возбуждением.
Он хотел что-то сказать возмутиться, потребовать объяснений, но в этот самый момент Макс, почувствовав, что Джордж проснулся, начал двигаться.
Это было медленное, глубокое, почти ленивое движение. Его бедра качнулись вперед, и член, все еще скользкий от засохшей спермы и смазки, прошел глубже, раздвигая внутренние стенки с тягучей, влажной медлительностью. Джордж ахнул его рот открылся в беззвучном крике, а пальцы судорожно вцепились в простыни. Ощущение было невероятно интенсивным: его тело, отдыхавшее несколько часов, проснулось раньше разума и отзывалось на это вторжение с той же голодной, животной жадностью, что и прежде.
- Ты... ты сумасшедший, - выдохнул Джордж, пытаясь повернуть голову через плечо. Его голос был хриплым, сорванным после часов стонов и криков. - Почему ты все еще во мне? Ты вообще выходил?
Макс не остановился. Его бедра продолжали двигаться медленно, размеренно, он входил в Джорджа снова и снова, каждым толчком погружаясь до самого основания, а затем выходя почти полностью, чтобы снова скользнуть внутрь. Его губы коснулись уха британца, и горячий, хриплый шепот обжег чувствительную кожу:
- Я не хотел терять ни секунды, когда ты проснешься.
И от этих слов, грубой, собственнической одержимости, у Джорджа перехватило дыхание. Его разум, еще затуманенный сном и усталостью, попытался возмутиться, но тело уже предало его. Внутренние мышцы сжались вокруг члена Макса, приветствуя его, и Джордж, закрыв глаза, издал тихий, надломленный стон. Его мозг поплыл. Он все еще не до конца проснулся, реальность смешивалась с дремой, и в этом пограничном состоянии каждое прикосновение ощущалось в десять раз острее. Макс двигался очень глубоко, каждый толчок достигал той самой чувствительной точки внутри, которая заставляла перед глазами вспыхивать белые искры, а из горла вырываться бессвязные звуки.
Их темп менялся, как менялись и их поцелуи. То Макс замедлялся, двигаясь тягуче, почти нежно, и тогда он поворачивал голову Джорджа к себе, накрывая его губы своими в долгом, глубоком поцелуе. Их языки сплетались медленно, почти лениво, губы скользили друг по другу влажно и мягко, и это было так не похоже на то грубое, животное соитие, которому они предавались прежде. Но эта нежность длилась лишь несколько мгновений. Затем их зубы сталкивались, и поцелуй превращался в укус: Макс прикусывал нижнюю губу Джорджа, оттягивал ее, разрывая нежную кожу до металлического вкуса крови, и Джордж рычал в ответ, кусая его в ответ, впиваясь зубами в его челюсть, в шею, во всё, до чего мог дотянуться. Их темп тоже менялся в такт этим переходам: от медленных, глубоких толчков до быстрых, яростных, от которых кровать начинала скрипеть с новой силой, а изголовье билось о стену.
После сна они занимались этим еще два раза.
В первый из них Макс перевернул Джорджа на спину, закинул его длинные ноги себе на плечи и вбивался в него сверху резко, глубоко, безжалостно. Джордж, все еще не до конца проснувшийся, смотрел на него затуманенными глазами, и его тело принимало каждый толчок с покорностью, рожденной не слабостью, а полным, абсолютным истощением. Он уже не кричал у него не осталось голоса. Только тихие, сиплые стоны, которые вырывались из его груди при каждом ударе, да судорожные движения пальцев, которые то впивались в плечи Макса, то скользили по простыням, ища хоть какую-то опору.
Второй раз они сменили позу. Джордж оказался на животе, его лицо было вжато в подушку, а Макс нависал над ним сзади, одной рукой удерживая его бедра приподнятыми, а другой сжимая его затылок, не давая поднять голову. Он входил в него сзади глубоко, размеренно, с влажными, хлюпающими звуками, которые разносились по спальне. Сперма, оставшаяся в Джордже с их предыдущих актов, смешивалась со свежей смазкой и вытекала при каждом толчке, стекая по внутренней стороне бедер британца, делая каждое движение еще более скользким и громким. Джордж, прижатый лицом к подушке, издавал приглушенные, сдавленные стоны, которые переходили в тихие всхлипы, когда Макс задевал простату под особенно острым углом.
После этого, обессиленный до предела, Джордж оттолкнул Макса. Его руки дрожали, мышцы не слушались, но он уперся ладонями в его грудь и слабо, но решительно отстранил его от себя.
- Нам нужно... в душ, - прохрипел он, сглатывая. Голос был едва слышен, горло саднило. - И поесть что-то. У нас еще целая ночь впереди. Ты можешь хоть на минуту перестать?
Макс смотрел на него, на это измученное, дрожащее тело, покрытое синяками и засосами, на эти искусанные губы, на следы спермы, засохшей на животе и бедрах. Он не хотел отпускать его. Каждая клетка его тела, каждый инстинкт кричали ему, что он должен оставаться внутри, должен быть рядом, должен касаться. Он не хотел отпускать Джорджа ни на миллиметр. Поэтому, когда британец, шатаясь, поднялся с кровати и направился в ванную, Макс пошел за ним по пятам, молча, не отставая ни на шаг, словно привязанный невидимым поводком.
- Я помогу тебе, - сказал он, и в его голосе прозвучала та самая фальшивая забота, которая не обманула бы и ребенка. - Нужно достать сперму. Иначе будет болеть живот.
Джордж лишь фыркнул в ответ, но сил спорить у него не было. Они вошли в просторную, отделанную мрамором душевую, и Макс повернул кран. Сверху хлынула теплая вода, заливая их обоих, смывая пот и засохшие следы страсти. Пар начал заполнять помещение, окутывая их влажным, горячим туманом. Джордж встал лицом к стене, опираясь ладонями на холодный кафель, и позволил воде стекать по своей спине. Он чувствовал, как внутри него все еще тяжесть, влажная наполненность от всего, что Макс оставил в нем за эти часы. И когда пальцы Макса коснулись его ягодиц, раздвигая их в стороны, он не сопротивлялся.
Сначала Макс действительно помогал. Его пальцы, два, затем три скользнули внутрь, осторожно, почти деликатно. Они двигались медленно, раздвигая стенки, позволяя мутной, белесой жидкости вытекать наружу вместе с водой. Джордж тихо стонал, прижимаясь лбом к холодному кафелю, чувствуя, как пальцы Макса проворачиваются внутри, задевая чувствительные точки. Это было почти клинически, если бы не то, как его тело отзывалось на каждое прикосновение, как его плоть снова начинала твердеть, несмотря на всю усталость.
А затем пальцы исчезли. Джордж едва успел втянуть воздух, как в него резко вошло нечто гораздо более крупное. Член Макса, твердый, горячий, несмотря ни на что, протаранил его сзади одним грубым, безжалостным толчком. Джордж закричал. Его голос, сорванный и хриплый, эхом разнесся по кафельным стенам душевой, смешиваясь с шумом льющейся воды.
- Обманщик! - выкрикнул он, но его голос сорвался на стон, когда Макс начал двигаться. - Ты... ах... чертов обманщик!
Макс, не сбавляя ритма, склонился к его уху. Его губы коснулись мокрой кожи, и он прошептал, с той самой дразнящей, снисходительной интонацией, которая выводила Джорджа из себя:
- Пальцами менее эффективно. Я думал, тебе нужна помощь с чем-то большим.
И он продолжил вбиваться в него, держа за бедра, прижимая его лицом к холодному кафелю. Вода капала сверху, теплые струи текли по их сплетенным телам, по спине Джорджа, по лицу, смешиваясь с потом и стонами. Плитка под ладонями Джорджа была холодной и скользкой, его лицо и грудь были плотно прижаты к стене, и этот контраст, холод камня спереди и горячая, жесткая плоть сзади, сводил его с ума. Одна его нога была поднята: колено упиралось в угол душевой, открывая его еще больше, позволяя Максу заходить под таким углом, что каждый толчок приходился точно в простату.
Джордж кончил первым. Его тело содрогнулось в сухой, болезненной судороге, он излился в пустоту, потому что спермы у него больше не было. После сна это был уже третий раз, а до сна они занимались этим до потери памяти, до беспамятства, до того, как он рухнул без сознания. Его член дергался, сокращаясь, но не извергал ничего лишь жалкая, прозрачная капля смазки стекла по головке и упала на мокрый пол. Оргазм был мучительным, выматывающим, но даже в нем была та самая темная, запретная сладость, которую он больше не мог отрицать.
Макс, почувствовав, как внутренние мышцы Джорджа судорожно сжимаются вокруг него, ускорил темп. Он вбивался в него еще несколько долгих, резких толчков, а затем, в последний момент, с усилием вырвал себя из его зада. Его рука обхватила собственную плоть, и он кончил горячие, густые струи спермы выплеснулись на мокрый кафельный пол, смешиваясь с водой и утекая в слив. Он стоял, тяжело дыша, глядя на истерзанное, дрожащее тело Джорджа, прижатое к стене.
Когда последние капли спермы упали на пол, раздраженный, обессиленный Джордж повернул голову. Его глаза, затуманенные, но все еще горящие остатками гордости, встретились с глазами Макса.
- Всё, хватит, - прохрипел он. - Я сам умоюсь. Ты пойдешь после меня. Убирайся.
И Макс, в кои-то веки, подчинился. Он вышел из душа, оставляя Джорджа одного под струями воды, и прислонился к дверному косяку, все еще тяжело дыша, чувствуя пульсацию в своем удовлетворенном, но все равно ненасытном члене. Он смотрел на запотевшее стекло душевой кабины, за которым смутно виднелся силуэт Джорджа, и знал, что эта ночь еще далеко не закончена. Впереди у них была целая ночь. И он не собирался терять ни секунды.