Глава 16
Резкий, пронзительный звонок домофона безжалостно разорвал густую тишину квартиры. Это прибыла доставка еды, которую Макс заказал еще когда Джордж был в душе. Накинул на себя спортивные штаны британца, забрал у курьера бумажные пакеты с ароматным содержимым и вернулся в гостиную, расставляя контейнеры на стеклянном столике. Британец с огромным трудом, цепляясь за стены, добрел до гостиной, но сесть на жесткий дизайнерский стул или даже на мягкий край дивана оказалось для него физически невыполнимой задачей и его попытка закончилась глухим, болезненным шипением. Каждое движение отзывалось в его теле ослепительными вспышками боли. Его задница, бедра и поясница горели огнем, мышцы сводило судорогой от тех нечеловеческих нагрузок и грубого, животного напора, которому он подвергался последние несколько часов. Боль была настолько острой и пульсирующей, что на глазах выступили слезы. Джорджу пришлось неловко лечь на бок на длинной секции дивана, опираясь на локоть, чтобы хоть как-то дотянуться до еды.
Макс, сидевший напротив, замер с куском стейка на вилке. Его темный, обычно непроницаемый взгляд скользнул по изломанной фигуре британца. Он видел, как Джордж морщится при каждом глотке, как напряжена его спина, как неестественно он вытягивает ноги, пытаясь найти позу, в которой измученное тело перестало бы так отчаянно ныть. И в этот самый момент, сквозь непробиваемую, эгоистичную броню, впервые за очень долгое время пробилась холодная, отрезвляющая игла самого настоящего укора совести. Макс посмотрел на свои большие руки и внезапно осознал всю степень своей первобытной жестокости. Он превратил тело этого гордого, идеального британского аристократа в сплошную, кровоточащую рану. Он брал его с такой яростью и одержимостью, словно пытался сломать, уничтожить, стереть в порошок, совершенно не думая о последствиях. Чувство вины, тяжелое, горькое и абсолютно непривычное для Ферстаппена, сдавило его горло железными тисками. Еда мгновенно потеряла всякий вкус. Он молча наблюдал, как Джордж с трудом проглатывает свой ужин, и ненавидел себя за то, что довел его до такого жалкого, беспомощного состояния.
Когда с едой было покончено, Макс не сказал ни слова. Он решительно поднялся, быстро убрал пустые контейнеры, а затем подошел к дивану. Не обращая внимания на вопросительный, слегка настороженный взгляд Рассела, он бережно, с пугающей для себя самого нежностью подсунул одну руку под его колени, а вторую под лопатки. Макс легко, словно Джордж ничего не весил, оторвал его от дивана и понес обратно в спальню. Британец инстинктивно напрягся, его пальцы вцепились в плечи Макса в ожидании нового раунда грубости, но голландец лишь аккуратно опустил его на половину кровати. К огромному, искреннему удивлению Джорджа, Макс не стал нависать над ним, раздвигать его ноги или грубо целовать. Он просто лег рядом, вытянувшись во весь свой внушительный рост, и крепко, надежно прижал британца к своей широкой груди. Их обнаженные, мускулистые тела, вылепленные годами изнурительных тренировок, слились воедино. Кожа к коже. Макс уткнулся носом в растрепанные волосы Джорджа, вдыхая его запах, слушая, как постепенно выравнивается его дыхание. Их тела излучали колоссальный жар, горячее дыхание Макса обжигало чувствительную кожу на затылке британца. В этой молчаливой, неподвижной близости было столько оглушающей интимности, что она пугала их обоих гораздо больше, чем самый дикий, необузданный секс.
Но Джордж Рассел не был бы гонщиком Формулы 1, если бы умел просто сдаваться и принимать чужую жалость. Лежа в этих теплых, защищающих объятиях, он кожей чувствовал вину Макса, его внезапную, почти парализующую осторожность. И это бесило британца до глубины души. Он ненавидел чувствовать себя хрупкой фарфоровой куклой, сломанной игрушкой, которую боятся задеть. Его гордость, внутренний стержень требовали восстановить баланс сил, доказать Максу, что он по-прежнему контролирует ситуацию, что он может свести его с ума одним лишь взглядом. Несмотря на физическую боль, разливающуюся по всему телу, разум Джорджа был острым и расчетливым. Он решил сыграть в свою любимую, извращенную игру. Слегка отстранившись от груди Ферстаппена, Джордж медленно, словно ленивый хищник, перекатился на спину. Его лицо озарила та самая кокетливая, порочная и дразнящая полуулыбка, от которой у Макса всегда темнело в глазах.
Джордж начал свою пытку предельно осторожно. Он протянул руку и кончиками длинных, изящных пальцев начал легко, почти невесомо водить по рельефному животу Макса, вычерчивая невидимые узоры вокруг его пупка, задевая дорожку светлых волос, спускающуюся вниз. Он чувствовал, как под его касаниями каменеют мышцы голландца, как учащается его дыхание. А затем, в тот самый момент, когда Макс подался навстречу этой ласке, Джордж резко, безжалостно одернул руку. Лишив Ферстаппена контакта, он перевел взгляд на свое собственное тело. Глядя Максу прямо в глаза с нескрываемым, дерзким вызовом, Джордж медленно поднял руку к своему лицу. Он чувственно, влажно прикусил нижнюю губу белыми зубами, заставляя ее блестеть в полумраке комнаты, и начал медленно опускать пальцы по собственной коже. Его рука скользнула по подбородку, по длинной, аристократичной шее, где отчетливо виднелись следы зубов Макса. Джордж намеренно, с садистским наслаждением обводил подушечками пальцев каждый синяк, каждый засос на своей светлой коже. Эти багровые, фиолетовые и красные отметины, оставленные безумием Ферстаппена, сейчас казались в полумраке какими-то диковинными, порочными распущенными бутонами цветов, расцветшими на его теле.
Не разрывая зрительного контакта, который сейчас напоминал натянутый до предела высоковольтный кабель, рука Джорджа опустилась на его собственную грудь. Он обхватил свой напряженный сосок, начал медленно сжимать его, оттягивать, грубо мять свою собственную плоть, в точности повторяя те движения, которые обычно делал Макс. Его зрачки расширились от возбуждения и вызова. Он играл с собой прямо на глазах у человека, который был одержим им до безумия. Рука британца продолжила свое гипнотическое, медленное скольжение вниз, по кубикам пресса, направляясь туда, где пульсировала тяжелая потребность. Глаза Макса, черные, немигающие, словно у хищника перед смертельным броском, неотрывно следили за каждым миллиметром движения этой руки. Он был абсолютно парализован этим зрелищем. Его горло пересохло, дыхание стало хриплым, прерывистым. Кровь с оглушительным ревом прилила к паху. Его член налился свинцовой тяжестью, затвердев настолько, что это начало приносить ощутимую, тянущую боль, он буквально начал неметь от переизбытка нереализованного желания.
Макс находился на грани помешательства. Зверь внутри него ревел, умоляя наброситься на этого провокатора, раздвинуть его ноги и взять его прямо здесь, жестко и беспощадно. Но перед глазами Ферстаппена всё еще стояла картина того, как Джордж не мог сесть за стол, как он кривился от боли. Макс знал, что задница британца сейчас представляет собой сплошное красное, опухшее месиво, к которому больно даже прикасаться, не то что проникать в него снова. Причинить ему еще больший вред, разорвать его изнутри Макс категорически не хотел. Эта внутренняя борьба между животной похотью и внезапно проснувшейся, извращенной заботой разрывала его череп на части. И когда рука Джорджа скользнула под резинку его белья, Макс окончательно потерял контроль над собой, но его мозг нашел единственно верный, компромиссный выход из этой пытки.
С глухим, утробным рычанием Макс резко, порывисто встал на колени. Одним мощным, властным движением он сгреб раздвинутые ноги Джорджа и с силой сжал его бедра вместе. Британец удивленно распахнул глаза, не понимая, что происходит, но не успел он и слова сказать, как Макс всем своим тяжелым, раскаленным телом навалился сверху. Он не стал пытаться проникнуть внутрь. Вместо этого Макс жестко втиснул свое твердое, пульсирующее достоинство прямо между плотно сжатых, мускулистых бедер Джорджа. Кожа скользнула по коже. Макс обхватил ягодицы британца снаружи, удерживая его ноги намертво сомкнутыми, и начал совершать глубокие, агрессивные толчки, зажимая свой член в этих тисках из живой плоти.
Джордж резко выдохнул, запрокинув голову назад. Ощущения оказались невероятно мощными, ошеломляющими. Жгучее, раскаленное трение между его бедер посылало по нервным окончаниям электрические разряды. Это была не та глубокая, разрывающая внутренности боль, которой он подсознательно ждал, а концентрированный, плотный жар. И самое главное несмотря на то, что Макс не входил в его тело, этот процесс оказался для Джорджа просто фантастическим по уровню наслаждения. Вся хитрость и гениальность этого акта заключалась в том, что бедра британца были плотно сжаты, и каждый раз, когда Макс совершал свой мощный, яростный толчок вперед, его живот и основание члена с силой терлись о зажатое между ногами, затвердевшее достоинство самого Джорджа.
Каждое движение Ферстаппена одновременно стимулировало их обоих с невероятной интенсивностью. Трение было мокрым, плотным, горячим, доводящим до исступления. Макс дышал тяжело, словно загнанный зверь, его пот капал на грудь Джорджа, пока он вколачивался в узкое пространство между его ног, находя там свое идеальное, тугое убежище. А Джордж, забыв о своей боли, забыв о своих играх в контроль, просто растворился в этом ритме. Специфическое, жесткое давление на его собственный пах при каждом толчке Макса вырывало из его горла громкие, несдерживаемые стоны удовольствия. Его пальцы судорожно вцепились в простыни, тело выгнулось навстречу этому трению. Они оба захлебывались этим суррогатным, но безумно ярким сексом, который подарил им обоим невероятно острое, взрывоопасное и совершенно безболезненное чувство абсолютного, взаимного удовлетворения, скрепляя их больную, зависимую связь еще одним невидимым, стальным канатом.
Время, словно издеваясь над ними, начало течь с пугающей, невыносимой медлительностью. Так проходила неделя за неделей. Их тайные, наполненные первобытной страстью и болью встречи каждое воскресенье стали для них обоих своеобразным наркотиком, единственным спасательным кругом в океане постоянного стресса, рева моторов и ослепляющих вспышек фотокамер. Но для Макса, чья одержимость британцем росла в геометрической прогрессии, пуская ядовитые корни в самое сердце, даже этого еженедельного ритуала становилось критически, катастрофически мало.
Ситуация усугублялась тем, что пиар-кампания «Русстаппенов», которая еще недавно казалась им обоим унизительной каторгой, начала постепенно сходить на нет. Руководители команд и маркетологи получили свои заветные рейтинги, отработали инфоповод и плавно переключили внимание медиа на другие сюжеты паддока. Для Макса это стало настоящей личной трагедией. Раньше у них было законное, официальное прикрытие: во время бесконечных съемок, глупых челленджей для социальных сетей и совместных интервью они могли совершенно легально, якобы «случайно» соприкасаться коленями под столом, задерживать руки на плечах друг друга чуть дольше положенного, обниматься перед объективами, вдыхая запах чужого парфюма. Эти мимолетные, украденные у всего мира прикосновения были крошечными дозами, которые помогали голландцу дожить до заветного воскресенья. Теперь же этот источник иссяк. Команды развели их по разным углам, расписания перестали пересекаться, и у них практически не осталось времени друг для друга в официальной зоне. Макс испытывал самую настоящую, болезненную физическую ломку. Его тело требовало контакта, его разум воспалялся от невозможности прикоснуться к тому, что он уже давно считал своим.
В один из дней гоночного уик-энда, когда напряжение в воздухе достигло предела, а нервы Ферстаппена натянулись до звенящей струны, он просто не выдержал. Он нарушил все их негласные договоренности о безопасности. Джордж, сидевший на скучном брифинге со своими инженерами, почувствовал короткую вибрацию телефона в кармане. Сообщение от Макса было лаконичным, приказным и не терпело возражений. В нем были лишь координаты конкретного места на автодроме, старого, полузаброшенного технического крыла, куда уже много лет не заходил ни один сотрудник, и время.
Сердце Джорджа пропустило глухой удар. Он прекрасно понимал весь риск, осознавал, что если их увидят вместе в слепой зоне камер, то вопросы будут неизбежны, но невидимая, стальная цепь, связавшая их, потянула его за собой. Сославшись на необходимость побыть в тишине перед квалификацией, Рассел покинул расположение «Мерседеса» и, петляя по пустым коридорам, направился в указанное место.
В этом крыле царил полумрак, пахло старой резиной, пылью и машинным маслом. Джордж шел медленно, вслушиваясь в гулкое эхо собственных шагов, чувствуя, как по спине пробегает приятный, будоражащий холодок предвкушения. Внезапно, разрезая тишину, со скрипом приоткрылась тяжелая металлическая дверь старой кладовой. Джордж осторожно подошел ближе. Из темноты помещения на него смотрел Макс. На губах голландца играла совершенно сумасшедшая, хищная и отчаянная улыбка человека, который наконец-то дождался своей дозы.
Не успел Джордж вымолвить ни слова, как рука Макса с нечеловеческой скоростью метнулась вперед, мертвой хваткой вцепилась в воротник его командного поло и одним мощным, грубым рывком втянула британца внутрь пыльной комнаты. Раздался резкий, оглушительный в этой тишине щелчок замка, Макс запер дверь изнутри, отрезая их от всего мира. В ту же секунду, не давая Джорджу опомниться, Ферстаппен впечатал его спиной в какую-то холодную металлическую поверхность и яростно, со звериным голодом впился в его губы.
Это было похоже на обрушение лавины. Макс целовал его так, словно хотел выпить всю его душу, сминая губы, проникая языком глубоко внутрь, задыхаясь от жажды. Его большие, горячие ладони лихорадочно блуждали по спине Джорджа, сжимая ткань одежды, словно он пытался удостовериться, что британец действительно здесь, что это не очередной мираж, вызванный воспаленным от ревности и тоски мозгом.
Джордж, ошеломленный таким напором, инстинктивно уперся руками в твердую грудь Макса, с силой пытаясь оттолкнуть его.
- С ума сошел? - прерывисто, сбивчиво зашептал Рассел прямо в губы голландца, тяжело дыша. - Сегодня не воскресенье! Макс, остановись, нас кто-нибудь может увидеть. Это безумие, снаружи могут быть люди из ФИА...
Но Макс лишь перехватил его запястья одной рукой, прижимая их к стене, а свободной рукой зарылся в каштановые волосы Джорджа, заставляя его запрокинуть голову.
- Я закрыл чертову дверь на замок, - прохрипел Ферстаппен низким, вибрирующим голосом, в котором слышалась неприкрытая, болезненная нужда. Его глаза в полумраке казались абсолютно черными. - Никто сюда не сунется. Джордж... пожалуйста. Я просто не мог больше дышать там, снаружи, без тебя. Мы не будем заниматься сексом, клянусь. Я ничего с тобой не сделаю. Просто дай мне поцеловать тебя. Я так чертовски соскучился, что схожу с ума.
И он снова накрыл его губы, на этот раз чуть нежнее, умоляюще, вкладывая в этот поцелуй всю свою внутреннюю уязвимость, которую никогда бы не показал ни одному живому существу на планете.
Именно в этот момент в душе Джорджа Рассела произошло нечто невероятное. Внешне он продолжал хмуриться, его тело всё еще изображало слабую попытку сопротивления, он продолжал шептать о том, что им нужно подождать до воскресенья, что это нарушение правил. Но внутри него... всё пело и ликовало от абсолютного, пьянящего триумфа. В животе порхали тысячи сумасшедших бабочек, разливая по венам жидкий огонь. Осознание того, что этот жестокий, непреклонный, холодный, железный Макс Ферстаппен, перед которым трепетал весь пелотон, сейчас находится в состоянии абсолютного отчаяния исключительно из-за него, было для британца самым офигительным, самым наркотическим чувством на свете.
Эго Джорджа раздулось до галактических масштабов. Он упивался своей властью. Макс сломался, не вытерпел, нарушил их собственный закон, рискуя своей репутацией и карьерой, прячась в грязной, провонявшей маслом кладовке, только потому, что физически не мог прожить без запаха и вкуса Джорджа лишние пару дней. Это осознание действовало на Рассела лучше любого афродизиака. Он перестал сопротивляться, его руки мягко скользнули по плечам Макса, обвивая его шею, и он ответил на поцелуй со всей пылкостью, позволяя голландцу насытиться.
Они целовались в темноте, не обращая внимания на пыль, на жесткую стену впивающуюся в лопатки, на гул вентиляции. Время для них остановилось. Воздух в тесном помещении быстро нагрелся, пропитавшись запахами их одеколонов и тяжелым дыханием. Руки Макса, словно живущие своей собственной жизнью, начали медленно, инстинктивно опускаться всё ниже по телу британца. Проскользнув по напряженным мышцам спины, пальцы голландца уверенно легли на ремень Джорджа. Послышался тихий щелчок металлической пряжки. Макс, ослепленный страстью, потянулся к пуговице на штанах Рассела.
Это движение мгновенно вырвало Джорджа из сладкого оцепенения. Он резко, властно перехватил горячую ладонь Макса своими длинными пальцами, с силой сжимая ее.
- Нет, - твердо, с ледяными нотками в голосе произнес Джордж, глядя Максу прямо в глаза. - Мы договаривались. Никакого секса. Ты сам обещал.
Макс замер, тяжело, со свистом втягивая пыльный воздух сквозь стиснутые зубы. Его грудь ходила ходуном. Взгляд, устремленный на британца, был полон такой отчаянной, скулящей мольбы, что у Джорджа дрогнуло сердце. Ферстаппен больше не был хищником; сейчас он был изголодавшимся, зависимым рабом своей собственной страсти.
- Джордж... умоляю, - голос Макса сорвался на сиплый, почти жалкий шепот. Он не пытался вырвать руку, он просто смотрел на британца снизу вверх. - Я не буду входить в тебя. Я не нарушу правило, клянусь тебе. Я просто хочу почувствовать тебя. Позволь мне... позволь мне сделать тебе минет. Пожалуйста. Я хочу этого. Для тебя.
Это предложение стало контрольным выстрелом в голову для всей британской выдержки Рассела. Макс Ферстаппен, человек с колоссальным эго, привыкший только доминировать и брать свое силой, сейчас умолял о возможности встать перед ним на колени в грязной кладовке.
Не дожидаясь ответа, не давая Джорджу шанса на очередное возражение, Макс медленно, словно в замедленной съемке, начал опускаться вниз. Его сильные руки заскользили по бедрам британца, пока колени голландца не коснулись пыльного, бетонного пола. Джордж задохнулся, глядя сверху вниз на светлую макушку Макса, который дрожащими от нетерпения руками уже расстегивал его молнию, навсегда закрепляя в этой тесной, темной комнате абсолютную власть Рассела над своим рассудком.