Глава 17
Макс, стоя на коленях на холодном, пыльном бетонном полу, не сводил глаз с лица Джорджа. Его светлые, почти прозрачные в полумраке глаза горели тем самым голодным, одержимым огнем, который не могли затушить ни воскресные встречи, ни украденные поцелуи, ничто вообще. Дрожащими от нетерпения пальцами он потянул вниз молнию на брюках британца, и звук расходящихся металлических зубцов показался в этой гулкой тишине оглушительно громким. Ткань подалась в стороны, и член Джорджа, уже налившийся кровью и приподнявшийся от предвкушения, вырвался на свободу, упруго качнувшись перед лицом Ферстаппена.
Макс не стал медлить ни секунды. Его ладонь обхватила горячую, пульсирующую плоть у самого основания, и он поднес головку к своим губам. Дыхание его было жарким, прерывистым, оно обожгло чувствительную кожу, и Джордж непроизвольно вздрогнул, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Его пальцы тут же зарылись в светлые, коротко стриженные волосы Макса, сжимая их у корней, не то пытаясь отстранить, не то, наоборот, притягивая ближе.
Первое прикосновение языка было почти невесомым. Макс провел кончиком по всей длине, от основания до самой головки, сметая выступившую каплю смазки, солоноватой и терпкой. Он обвел языком багровую, разбухшую коронку, медленно, по кругу, словно пробуя деликатес, смакуя текстуру и вкус. Затем его губы сомкнулись вокруг головки, и он втянул ее в рот одним плавным, глубоким движением.
Джордж застонал громко, отрывисто, его голова откинулась назад и с глухим стуком ударилась о холодную металлическую стену. Ощущение было невероятным. Горячий, влажный рот Макса обхватывал его плоть с идеальным, выверенным давлением, а язык, этот чертов язык, гибкий, как змея, начал вытворять нечто невообразимое. Он извивался, скользил по всей длине, то обвивая ствол, то прижимаясь к самой чувствительной точке под головкой, то быстро-быстро вибрируя по уздечке. Макс двигал головой вперед-назад, набирая темп, и каждый раз, когда он насаживался глубже, его язык продолжал свою изощренную пытку.
Макс не просто делал минет. Он поклонялся. Каждое движение его губ, каждое касание языка было пропитано той темной, всепоглощающей одержимостью, которая годами пожирала его изнутри. Он вбирал Джорджа в себя так глубоко, как только мог, позволяя головке упираться в самое горло, и задерживался там на несколько мучительных секунд, сжимая губы у основания. Его челюсти начинали ныть, дыхание перехватывало, но он не отстранялся. Ему нужен был этот вкус, этот запах, эта тяжесть на языке. Он сходил по нему с ума так же, как и по всему остальному в Джордже.
Он начал играть с ритмом. Быстрые, поверхностные скольжения сменялись медленными, глубокими заглатываниями, когда он вбирал член до самого горла и замирал, позволяя Джорджу почувствовать, как его плоть обхватывают тугие, горячие стенки. Затем он отстранялся, выпуская блестящий от слюны ствол изо рта, и набрасывался на него языком снова, облизывал его сбоку, покрывая поцелуями каждый сантиметр, спускался к яичкам, вбирая их в рот по очереди, осторожно посасывая, пока его рука продолжала двигаться по стволу, скользкая от слюны и смазки.
Джордж тонул. Его пальцы, вцепившиеся в волосы Макса, то оттягивали их назад, пытаясь хоть немного замедлить этот бешеный темп, то вдавливали его голову вперед, требуя большего. С его губ срывались бессвязные, хриплые стоны, смешанные с тяжелым дыханием и обрывками слов то ли «Боже», то ли «Макс», то ли что-то совсем неразборчивое. Воздух в кладовой стал душным и влажным, пропитанным запахом их возбуждения, старой резины и пыли. Джордж чувствовал, как его колени подгибаются, и ему пришлось сильнее опереться спиной о металлическую стену, чтобы не упасть.
Макс, заметив это, лишь усилил напор. Он снова вобрал член в рот глубоко, до самого горла, и начал быстро, ритмично двигать головой. Его язык в это время обвивал ствол, трепетал по уздечке, а рука, которой он обхватывал основание, добавила давления. Он чувствовал, как Джордж начинает дрожать, как его бедра напрягаются, как пальцы в волосах сжимаются почти до боли, и понял, что развязка близка.
Джордж кончил с громким, сдавленным криком, который эхом разнесся по тесному помещению кладовой. Его тело выгнулось дугой, бедра дернулись вперед, и он излился прямо в рот Макса, горячими, густыми толчками, которые заполнили горло голландца. Макс не отстранился. Он принял всё до последней капли, чувствуя, как солоноватая, терпкая жидкость скользит по его языку и стекает в горло. Только когда последние судороги оргазма стихли, он медленно, почти нехотя выпустил обмякшую плоть изо рта и поднял глаза на Джорджа.
Его губы блестели от слюны и спермы, на подбородке осталась влажная дорожка, но он не вытирал ее. Вместо этого он медленно, демонстративно облизнул губы, смакуя вкус Джорджа, тот самый вкус, который он узнал в их самую первую ночь, тот самый, который он запомнил навсегда и который стал для него дороже любого деликатеса. В его глазах, все еще затуманенных похотью, светилось удовлетворение, мрачное, собственническое, голодное.
Он поднялся с колен так же медленно, как опускался. Отряхнул пыль с брюк, провел ладонью по волосам, которые только что сжимал Джордж, и бросил на британца последний, долгий взгляд. В этом взгляде читалось обещание. Обещание того, что это еще не конец, что воскресенье, это ничтожно мало, что теперь все будет иначе.
- Увидимся, - произнес он низким, хриплым голосом, и не успел Джордж ответить, как Макс уже разблокировал дверь и выскользнул в коридор, оставляя британца одного.
Джордж остался стоять, привалившись спиной к холодной металлической стене кладовой. Его грудь все еще тяжело вздымалась, ноги дрожали, а в голове стоял туман. Он медленно, трясущимися пальцами застегнул молнию, поправил ремень, одернул командное поло. На его губах играла та самая полуулыбка, удивленная, пьяная, торжествующая. Он чувствовал себя абсолютным властелином, человеком, который только что поставил на колени самого грозного хищника в пелотоне. И от этого ощущения власти его эго раздувалось до небес.
Так рухнул еще один барьер. Правило воскресенья, которое они сами же и установили, было безжалостно растоптано. Теперь они больше не ждали заветного дня. У них сорвало крышу окончательно. Они целовались на работе, в пустых коридорах, в слепых зонах между моторхоумами, в технических помещениях, куда никогда не заходили камеры. Каждый раз, когда их расписания случайно пересекались, они находили способ урвать хотя бы минуту, прикоснуться, поцеловаться, обменяться парой слов, пропитанных таким напряжением, что воздух между ними искрил. Это было безумие, чистое, беспримесное безумие, но ни один из них уже не мог и не хотел останавливаться. Ломка, которую испытывал Макс, передалась и Джорджу, и теперь они оба были зависимы друг от друга, от этих украденных моментов, от вкуса, запаха и тепла, которые стали для них единственным наркотиком, способным заглушить рев моторов и ослепительный блеск софитов.
Этот хрупкий, порочный и безумно сладкий карточный домик, который они с таким отчаянным упорством выстраивали в тайне от всего мира, должен был рано или поздно рухнуть. Они оба подсознательно знали это, но опьяненные адреналином и друг другом, предпочитали игнорировать законы физики и реальности. Они думали, что смогут балансировать на этой натянутой над пропастью струне вечно. Но вселенная всегда берет свою плату за украденное счастье. И расплата пришла не в виде разоблачающих фотографий папарацци или гнева руководителей команд. Она пришла ранним, холодным утром среды, в виде пронзительного, безжалостного звонка мобильного телефона.
Джордж спал тяжело, провалившись в глубокий, почти коматозный сон после изматывающей тренировки. Когда на прикроватной тумбочке завибрировал телефон, разрывая тишину спальни резкой трелью, британец лишь недовольно поморщился и попытался зарыться глубже в подушки. Но звонок не прекращался, он был настойчивым, истеричным, требующим немедленного ответа. С трудом разлепив отяжелевшие веки, Джордж нащупал аппарат и, даже не взглянув на экран, хрипло пробормотал «алло». То, что обрушилось на него из динамика, заставило остатки сна испариться за долю секунды.
На другом конце линии была Кармен. Но она не говорила, она задыхалась от рыданий. Это был не просто плач, это была настоящая, неконтролируемая истерика, полная паники и животного страха. Звук ее срывающегося голоса ледяной иглой вонзился в позвоночник Джорджа. Он мгновенно сел на кровати, чувствуя, как сердце срывается в бешеный галоп.
- Кармен? Кармен, милая, что случилось?! - голос Джорджа дрогнул, он отчаянно пытался пробиться сквозь стену ее слез. - Пожалуйста, дыши. Я ничего не понимаю. Кто-то умер? Что-то с твоей семьей? Кармен, скажи мне!
Она пыталась что-то произнести, но слова тонули во всхлипах. Джордж сидел на краю кровати, сжимая телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев, и чувствовал, как по спине стекает липкий, холодный пот. И затем, сквозь этот хаос звуков, она наконец смогла вытолкнуть из себя одну-единственную фразу, которая навсегда разделила жизнь британца на «до» и «после».
- Я... я беременна, Джордж. У нас... у нас будет ребенок.
В ту же секунду мир вокруг Джорджа Рассела просто перестал существовать. Реальность с оглушительным треском раскололась на тысячу мелких, острых осколков. Звуки исчезли. В его ушах возник тонкий, пронзительный, сверлящий мозг писк *тыыыыыыыыыыыыыын* звук остановившегося кардиомонитора. Время замерло. Он перестал дышать. Его зрачки расширились, уставившись в пустую стену спальни, но он ничего не видел.
Его мозг, обычно работающий с точностью швейцарских часов, способный анализировать гигабайты телеметрии и принимать решения на скорости триста километров в час, сейчас просто закоротило. Система выдала критическую ошибку. Перед его остекленевшим взглядом замелькали фрагменты двух совершенно разных, несовместимых жизней. С одной стороны, правильная, глянцевая картинка: он, Кармен, успешная карьера, одобрение общества, идеальная британская семья. А с другой стороны, темная, раскаленная кладовка, пыльный пол, запах машинного масла, тяжелое дыхание и черные, одержимые глаза Макса Ферстаппена. Макса, который ради него нарушил все правила. Макса, чей вкус Джордж всё еще помнил на своих губах.
Кармен на другом конце линии, не услышав ответа, восприняла это гробовое, затянувшееся молчание по-своему. Ее рыдания вспыхнули с новой, разрушительной силой. Ей показалось, что это молчание, знак отвержения, что Джорджу не нужен этот ребенок, что он шокирован и зол, что он собирается бросить ее в самый уязвимый момент ее жизни.
Звук ее нового, отчаянного всхлипа стал тем самым триггером, который заставил британскую выдержку Рассела включиться на автопилоте. Его врожденное чувство долга, его воспитание джентльмена и синдром идеального мальчика взяли верх над парализующим ужасом. Он не мог позволить ей страдать.
- Кармен, послушай меня, - его голос зазвучал твердо, хотя внутри всё сжималось в кровавый комок. - Никуда не уходи. Я сейчас буду. Я еду к тебе. Слышишь? Всё будет хорошо.
Он сбросил вызов и вскочил с кровати. Его движения были механическими, рваными, словно у марионетки, которую дергают за нитки. Он натянул первые попавшиеся джинсы, футболку, схватил ключи от машины. Но перед тем как выйти из спальни, его взгляд упал на нижний ящик комода. Тот самый ящик, где лежал его паспорт, важные контракты и... маленькая бархатная коробочка. Джордж замер. Он купил это кольцо очень давно. Еще до того рокового вечера в Лос-Анджелесе. До того, как тесная кабинка туалета перевернула его мир. Тогда покупка кольца казалась логичным, правильным, ожидаемым шагом в их отношениях с Кармен. Но после того, как в его кровь попал вирус по имени Макс Ферстаппен, кольцо превратилось в забытый реквизит из прошлой жизни, в бомбу замедленного действия, спрятанную на дне ящика.
Сейчас эта бомба взорвалась. Мозг кричал, что нужно действовать быстро и решительно, чтобы минимизировать ущерб. Джордж выдвинул ящик, сунул бархатную коробочку в карман, чувствуя, как она обжигает бедро, словно кусок радиоактивного угля.
Дорога до ее дома стерлась из памяти. Он вел машину на одних рефлексах, не замечая красных светофоров и пустых улиц утреннего города. Когда он нажал на звонок ее квартиры, дверь распахнулась практически мгновенно, словно Кармен ждала его, прижавшись к ней спиной.
Она выглядела разрушенной. Ее обычно идеальное лицо опухло, покраснело от слез и бессонной ночи. Волосы растрепались, а в дрожащей руке она до побеления костяшек сжимала тот самый кусок пластика с двумя безжалостными, яркими полосками. Кармен смотрела на него глазами загнанного в угол зверька.
- Что мы будем делать, Джордж? - ее голос дрожал, она цеплялась за рукав его куртки, словно за спасательный круг. - Моя карьера... мои контракты... я только начала получать серьезные предложения. Что нам делать с этим ребенком? Моя жизнь кончена...
Вид ее искреннего, неподдельного отчаяния окончательно заставил Джорджа задвинуть свои собственные демоны в самый дальний, темный угол сознания. Он шагнул через порог, крепко, надежно обхватил Кармен руками и прижал к своей груди. Она уткнулась лицом в его плечо, пачкая ткань слезами, а он гладил ее по волосам, чувствуя знакомый цветочный аромат ее шампуня, который сейчас казался ему чужим и пресным.
- Тише, тише, всё будет хорошо, - монотонно, успокаивающе шептал Джордж, глядя в пустоту над ее плечом. Его лицо превратилось в непроницаемую, каменную маску. - Мы справимся с этим. Твоя карьера не кончена. Я возьму всё на себя. Мы воспитаем этого ребенка.
Он немного отстранился, заставив Кармен посмотреть ему прямо в глаза. Ее заплаканное лицо было полно надежды. Джордж сглотнул вставший поперек горла ком, состоящий из битого стекла и невысказанной правды, сунул руку в карман куртки и достал ту самую бархатную коробочку.
- Давай поженимся, Кармен, - его голос звучал ровно, почти торжественно, но внутри него в этот момент с оглушительным треском ломались кости. - Мы поженимся до того, как родится ребенок. Мы станем настоящей семьей. Я обещаю тебе.
Кармен замерла, ее глаза расширились. Слезы страха мгновенно сменились слезами абсолютного, безграничного облегчения и счастья. Она с писком бросилась ему на шею, крепко обнимая, выкрикивая слова согласия и благодарности. Она дала свое согласие, даже не взяв кольцо в руки, просто вцепившись в человека, который пообещал спасти ее от позора и разрушенных планов.
Они стояли в коридоре, обнявшись, как идеальная пара с обложки глянцевого журнала. Но в сердце британца бушевал настоящий, разрушительный ураган тревоги и черного отчаяния. Он чувствовал себя самым подлым предателем на земле. Его мозг, воспитание, его чувство долга заставили его принять единственно правильное, социально одобряемое решение. Он не мог бросить беременную женщину, не мог отказаться от своего собственного ребенка. Но его душа, его израненное, бьющееся в агонии сердце кричало и истекало кровью, потому что оно больше ему не принадлежало. Его сердце было навсегда, безвозвратно отдано другому человеку. Человеку с ледяными глазами, жесткими руками и маниакальной одержимостью.
Джордж стоял, обнимая свою будущую жену, и с леденящим ужасом осознавал, что он только что собственноручно подписал смертный приговор им всем.