Глава 18
Оставив позади залитую слезами облегчения и внезапным, удушающим счастьем Кармен, Джордж вышел на улицу. Утренний воздух, холодный и колкий, ударил в лицо, но британец ничего не почувствовал. Его тело функционировало на чистом автопилоте, пока душа, истекая кровью, медленно умирала внутри. Он сел за руль своей машины, его пальцы, побелевшие от напряжения, намертво вцепились в кожаную оплетку руля. Он не поехал к себе, а направился прямиком к дому Макса Ферстаппена.
Джордж знал: он должен сделать это сейчас. Немедленно. Пока остатки той ледяной, искусственной решимости, которую он натянул на себя ради Кармен, не растаяли окончательно. Он должен был лично смотреть в глаза человеку, которому принадлежало его сердце, и собственноручно вонзить в это самое сердце нож. Никаких сообщений, никаких трусливых исчезновений. Он сам создал этот безумный, разрушительный хаос, и он сам должен был его остановить. Это была его Голгофа, и он должен был взойти на нее добровольно.
Дорога до Монако показалась ему одним растянутым, мучительным мгновением. Когда он нажал на кнопку звонка у двери Макса, его пульс бился где-то в горле, оставляя во рту привкус желчи и металла.
Макс открыл дверь почти сразу, словно чувствовал его приближение. Голландец был одет в простые домашние спортивные штаны и свободную черную футболку, его волосы были очаровательно взъерошены после сна. Увидев Джорджа на пороге в такую рань, на лице Макса мгновенно вспыхнула та самая искренняя, теплая и абсолютно беззащитная улыбка, которую в этом мире мог видеть только один человек. Эта улыбка была для Джорджа хуже удара хлыстом.
- Привет... - голос Макса был низким, хрипловатым и полным нежности. Он тут же шагнул вперед, привычным, собственническим жестом поднимая руку, чтобы зарыться пальцами в волосы британца и притянуть его для утреннего поцелуя.
Но в ту же секунду Джордж инстинктивно, резко дернулся назад, отстраняясь. Рука Макса замерла в воздухе на полпути. Улыбка на лице Ферстаппена медленно, мучительно сползла, уступая место полнейшему недоумению. Его светлые глаза, только что светившиеся радостью, потемнели от тревоги. Он окинул взглядом безжизненное, серое лицо Рассела, его пустые глаза, в которых не было ни единого проблеска привычного огня или вызова.
- Джордж? Что случилось? - Макс нахмурился, его голос дрогнул, мозг начал лихорадочно прокручивать события последних дней. Он искал причину в себе. - Что-то не так? Я что-то сделал? Кто-то нас увидел?
Джордж не ответил на вопрос. Он не мог. Его горло сковало спазмом. Он молча протиснулся мимо застывшего в дверях Макса, словно чужой человек, и прошел вглубь квартиры, направляясь в просторную гостиную. Макс, напряженный как натянутая тетива, закрыл дверь и последовал за ним.
- Сядь, - глухо, чужим, ломким голосом попросил Джордж, останавливаясь посреди комнаты. Он указал на диван, но сам остался стоять, ссутулив плечи, словно под тяжестью невидимого креста.
Макс медленно опустился на край кожаного дивана. Он не отрывал взгляда от британца, его сердце начало биться о ребра с такой силой, что отдавалось в ушах. В комнате повисла тяжелая, густая, абсолютно мертвая тишина. Это была тишина перед казнью. Джордж стоял перед ним, опустив голову, маниакально изучая узоры на дорогом ковре. Он физически не мог заставить себя поднять взгляд и посмотреть на лицо Макса. Он знал, что если увидит в этих глазах боль, его хваленая британская выдержка разлетится в пыль, и он упадет перед ним на колени, умоляя о прощении. Но он не имел на это права.
Пауза затянулась до невыносимости. Воздух в комнате стал таким плотным, что его было трудно вдыхать. Джордж сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови, пытаясь физической болью заглушить боль душевную.
- Давай расстанемся, - слова сорвались с его губ тихо, но в звенящей тишине комнаты они прозвучали как выстрелы в упор. Макс вздрогнул, словно его ударили током. Его дыхание на секунду остановилось.
Джордж продолжал говорить, быстро, сбивчиво, всё так же не поднимая глаз, словно читал заученный, ненавистный ему самому текст приговора:
- Мы... мы не можем продолжать это вечно, Макс. Не можем постоянно прятаться, жить в тени, обманывать всех вокруг. Это неправильно. Это разрушает нас обоих. Мы взрослые люди, должны обзавестись семьями, нормальными, правильными. Мы должны уйти каждый своей дорогой. Эта игра зашла слишком далеко, должны всё это прекратить. Прямо сейчас.
Макс сидел неподвижно. Его лицо превратилось в белую, обескровленную маску. Сначала его мозг просто отказался обрабатывать информацию. Это какая-то больная, извращенная шутка. Джордж просто злится на что-то. Джордж устал. Это пройдет. Макс издал короткий, нервный, совершенно пустой смешок, который эхом отскочил от стен.
- Что за бред ты несешь? - Макс подался вперед, его голос дрожал от зарождающейся паники. Он попытался поймать взгляд британца. - О чем ты говоришь, Джордж? Какая семья? Какие разные дороги? Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза!
Но Джордж лишь сильнее сжал челюсти. Внутри него всё кричало, истекало кровью, билось в агонии, но он заставил свое лицо остаться непроницаемым. Он нанес первый удар, теперь нужно было провернуть лезвие. Выжечь всё дотла, чтобы не оставить ни малейшей надежды на спасение. Только так Макс сможет его отпустить.
- Кармен позвонила мне сегодня утром, - голос Джорджа упал до мертвого, монотонного шепота. - Она беременна. Я скоро женюсь, Макс. Я стану отцом.
Слова повисли в воздухе. В эту секунду реальность для Макса Ферстаппена перестала существовать. Вселенная схлопнулась в одну черную, удушающую точку. Звуки исчезли. Краски померкли. Воздух превратился в битое стекло, разрывающее легкие при каждом вдохе. Беременна. Женится. Станет отцом. Эти слова были невыносимы. Они ломали кости, сдирали кожу заживо. Макс смотрел на человека, который стоял перед ним, и не мог поверить, что этот идеальный, любимый, его собственный Джордж только что хладнокровно, методично уничтожил всю его жизнь.
Джордж больше не мог выносить этой тишины. Ему казалось, что он стоит в эпицентре ядерного взрыва. Он сделал то, что должен был. Приговор приведен в исполнение. Британец деревянными, непослушными ногами развернулся и сделал шаг в сторону выхода. Ему нужно было бежать, пока он не расплакался, пока не закричал, пока не умер прямо на этом самом ковре.
Этот шаг стал триггером.
Зверь, живущий внутри Ферстаппена, осознав, что у него забирают самое дорогое, что у него вырывают сердце из груди, сорвался с цепи. Боль, шок и отчаяние мгновенно трансформировались в чистую, первобытную ярость и отрицание.
- Нет! - хриплый, нечеловеческий, полный первобытного ужаса рык вырвался из груди Макса.
Он вскочил с дивана с такой скоростью, что тот с грохотом отлетел назад. В два огромных прыжка Макс преодолел разделяющее их расстояние. Он не мог дать ему уйти. Не мог отдать его ей. Не мог позволить этому случиться.
Сильные, грубые руки Макса вцепились в плечи Джорджа, словно стальные тиски, с такой силой, что на коже моментально остались бы синяки. Голландец резко, жестоко развернул британца к себе лицом и, не дав ему даже выдохнуть, с силой впечатал свои губы в его рот.
Это не был поцелуй любви, не было страстью. Это была чистая, концентрированная агония, попытка умирающего вдохнуть кислород. Макс целовал его яростно, отчаянно, грубо сжимая его лицо своими большими ладонями, словно пытался силой вдавить свою душу обратно в тело британца, словно пытался выжечь воспоминания о Кармен, о ребенке, о его словах. Его язык властно толкнулся внутрь, пытаясь найти хоть какой-то отклик, хоть какую-то искру того пожара, который всегда вспыхивал между ними. По щекам Макса, человека, который никогда не плакал, человека, который был символом непобедимости, текли горячие, беззвучные слезы отчаяния, смешиваясь с их поцелуем, делая его соленым и горьким на вкус. Он дрожал всем телом, прижимая Джорджа к себе так крепко, словно пытался сломать ему ребра и слиться с ним воедино.
Но ответом ему была абсолютная, леденящая кровь пустота.
Джордж не оттолкнул его. Он не ударил его, не попытался вырваться из этого стального, болезненного захвата. Но он и не ответил.
Британец просто стоял. Его руки, которые всегда с такой жадностью вплетались в волосы Макса, сейчас безвольно, словно плети, висели вдоль туловища. Его губы, всегда так жарко отвечавшие на ласки, были расслаблены и безжизненны. Глаза были открыты, но они смотрели сквозь Макса, в никуда. Джордж Рассел в этот момент перестал быть живым человеком. Он позволил Максу терзать свои губы, позволил ему сжимать свое тело, но внутри него не осталось ничего, кроме серого пепла. Он был как бездушная, сломанная тряпичная кукла, у которой вырвали сердце и оставили только пустую, красивую оболочку.
Именно это убило Макса окончательно. Сопротивление он бы понял. Злость он бы преодолел. Но это мертвое оцепенение, это абсолютное отсутствие жизни в человеке, которого он любил больше всего на свете, сломало Ферстаппена пополам.
Макс медленно, судорожно глотая воздух, оторвался от губ Джорджа. Его руки разжались, безвольно опускаясь вниз. Он смотрел на безжизненное, пустое лицо британца сквозь пелену собственных слез, и в этот момент в роскошной гостиной раздался звук, страшнее которого не было ничего в мире, звук того, как огромная, безумная любовь, не выдержав столкновения с реальностью, с хрустом разбилась вдребезги, навсегда погребая под своими осколками их обоих.
Но Макс не хотел останавливаться. Не мог. Его сердце разрывалось в груди с такой неистовой, нечеловеческой силой, что каждый удар отдавался тупой, ноющей болью в висках, в кончиках пальцев, в самой глубине его существа. Он задыхался от этой боли, от этой душащей, выворачивающей наизнанку агонии, и единственным, что еще удерживало его на краю, был Джордж. И Макс не хотел отпускать его, не мог позволить ему уйти, не мог позволить этой нити, связывающей их, оборваться. Даже если для этого придется причинить боль. Даже если для этого придется уничтожить их обоих.
Он схватил Джорджа за плечи и с силой, рожденной не страстью, а чистым, беспримесным отчаянием, впечатал его спиной в ближайшую стену. Глухой удар тела о твердую поверхность эхом разнесся по комнате, но Джордж не вскрикнул, лишь сдавленно выдохнул, и его глаза, широко распахнутые, встретились с безумным, пылающим взглядом Макса. В следующую секунду Ферстаппен обрушился на его губы еще раз. Его рот впился в рот Джорджа с жестокостью, которая не оставляла места ни для нежности, ни для ласки. Зубы столкнулись с зубами с глухим, костяным стуком, и Макс, не останавливаясь, прокусил нижнюю губу британца. Металлический, солоноватый вкус крови мгновенно заполнил их рты, смешиваясь со слюной, и этот вкус разрушения и боли, лишь сильнее распалил его. Он терзал губы Джорджа, кусал их, оттягивал зубами нежную кожу, разрывая ее до новых капель крови, и его язык проталкивался глубже, ввинчиваясь в горячую влажность чужого рта с яростью, граничащей с безумием.
Джордж не отвечал. Его тело обмякло в хватке Макса, он не сопротивлялся, но и не отвечал на этот жестокий, кровавый поцелуй. Он просто принимал его с той же обреченной, надломленной покорностью, с какой принимают неизбежное наказание. Его кровь, смешанная со слюной, стекала по подбородку, капала на воротник рубашки, а он все смотрел на Макса широко распахнутыми, блестящими от непролитых слез глазами. И в этих глазах не было ни страха, ни мольбы о пощаде, только отражение той же самой боли, которая сейчас пожирала Ферстаппена изнутри.
Руки Макса, дрожащие от переполнявшего его напряжения, вцепились в ворот рубашки Джорджа. Он дернул ткань с такой силой, что пуговицы брызнули в разные стороны, застучали по полу и стенам, разлетаясь по комнате мелким пластиковым дождем. Он рвал одежду, сдирал ее с тела британца грубыми, безжалостными рывками, не заботясь о том, что ткань трещит и расходится по швам. Его ногти царапали бледную, незащищенную кожу, оставляя на ней длинные, вспухающие красным полосы. Рубашка полетела на пол, за ней последовала майка, разорванная от ворота до самого низа.
И тогда его губы снова обрушились на тело Джорджа, но теперь не на губы. Он целовал его с жестокостью, впивался зубами в изгиб шеи, туда, где под тонкой кожей бешено бился пульс, и сосал эту кожу до багрового, почти черного синяка. Он кусал плечи, ключицы, грудь каждый укус был глубоким, болезненным, оставляющим после себя не просто отметину, а настоящую рану. Джордж вздрагивал под ним, его дыхание становилось рваным и прерывистым, но он не кричал. Только тихие, сдавленные стоны, похожие на всхлипы, вырывались из его прокушенных, окровавленных губ. И каждый этот звук был для Макса одновременно и ножом в сердце, и топливом, подпитывающим его собственное безумие.
Он причинял боль. Осознанно. Намеренно. С холодной, отчаянной жестокостью человека, который знает, что теряет самое дорогое. Он хотел, чтобы Джорджу было больно, так же больно, как и ему самому. Хотел, чтобы эта физическая боль хоть на мгновение заглушила ту чудовищную, разрывающую душу на куски агонию, которая сейчас пульсировала в каждой клетке его тела.
Одним грубым рывком он оторвал Джорджа от стены и швырнул его на диван. Беспомощный, полураздетый, с окровавленными губами и покрытой укусами грудью. Он даже не попытался подняться. Просто лежал, глядя в потолок, и его дыхание было таким же тяжелым и неровным, как у Макса.
Ферстаппен навис над ним. Его руки, все еще дрожащие, сорвали с Джорджа остатки одежды брюки, белье, с той же безжалостной, механической грубостью, с какой до этого рвали рубашку. Он развел его ноги в стороны резким, не терпящим возражений движением и устроился между ними. Никакой подготовки. Никакой смазки. Никакой нежности. Только сухое, горячее, пульсирующее от напряжения тело, которое он приставил к сжатому, сопротивляющемуся входу.
И он вошел. Одним мощным, безжалостным толчком, преодолевая отчаянное сопротивление мышц, разрывая сухую, неподготовленную плоть. Звук, который издал Джордж, был не стоном даже, это был сдавленный, животный крик, полный такой острой, пронзительной боли, что у Макса на секунду перехватило дыхание. Но он не остановился. Он вбился глубже, чувствуя, как тугие, сухие стенки сдирают кожу с его собственной плоти, как трение становится почти невыносимым, как где-то там, внутри, что-то надрывается.
Кровь, всего лишь капелька, но яркая, алая, проступила на месте их соединения. Она была доказательством его жестокости, материальным свидетельством того, что он только что сделал с человеком, которого любил больше всего на свете. И, глядя на эту крошечную алую каплю, Макс заплакал.
Слезы текли по его лицу, горячие, беззвучные, смешиваясь с потом и чужой кровью на его губах. Его плечи сотрясались от рыданий, которые он не мог контролировать, от душащей его изнутри агонии. Он не хотел причинять Джорджу вред. Никогда не хотел. Каждая капля боли, которую он только что вырвал из этого тела, отдавалась в нем самом десятикратно. Но он не мог остановиться. Что-то внутри него сломалось, и теперь он был заперт в этом цикле саморазрушения, не в силах разорвать его. Он продолжал двигаться, резко, глубоко, безжалостно, даже когда слезы застилали ему глаза, собственное сердце разрывалось на части с каждым толчком.
А из глаз Джорджа тоже текли слезы. Они стекали по вискам, терялись в волосах, капали на подушку, оставляя на ткани темные, влажные пятна. Он плакал не от физической боли, хотя эта боль была чудовищной, разрывающей, ослепляющей. Физическая боль была пустяком. Ничем. Крошечной, ничтожной песчинкой по сравнению с той бездной, которая разверзлась в его груди. Его сердце было разбито. Уничтожено.
Они двигались вместе в этом акте насилия, Макс, вбивающийся в него с монотонной, механической жестокостью, и Джордж, неподвижно лежащий под ним, принимающий каждый толчок. Ни стонов наслаждения, ни ласковых слов, ни нежных прикосновений. Только рваное дыхание, тихие, сдавленные всхлипы, скрип дивана и влажные, чавкающие звуки их соединения, смешанные с запахом крови. Это было не занятие любовью, а наказание. Для них обоих. Они оба испытывали от этого соития только боль, глубокую, всепоглощающую, душераздирающую боль, которая затопила всё их существо.
Их сердца разрушались. С каждым толчком, с каждой секундой этого мучительного, жестокого акта от них откалывались новые куски. Макс чувствовал, как внутри него что-то умирает, как гаснет тот огонь, который гнал его к Джорджу все эти месяцы. Он уничтожал их обоих медленно, методично, не в силах остановить этот механизм саморазрушения. И когда он наконец кончил с глухим, сорванным рыданием, излившись в израненное, дрожащее тело под ним, это не принесло облегчения. Только пустоту. Только звенящую, абсолютную тишину, в которой не осталось ничего, кроме боли.