Глава 19
Дорога обратно до собственного дома превратилась для Джорджа в сплошной, затянутый серым туманом кошмар. Он не помнил, как вел машину, как нажимал на педали, как парковался. Вокруг него был лишь оглушительный, звенящий вакуум. Переступив порог своей пустой, безжизненной квартиры, он даже не разулся. Шатаясь от невыносимой, удушающей слабости, которая сковала каждую клетку его существа, британец дошел до ванной комнаты. Ему казалось, что если он прямо сейчас не скроется от этого мира, его грудная клетка просто разорвется от скопившегося внутри крика.
Он перешагнул через бортик душевой кабины прямо так, в испачканных уличной пылью джинсах и той самой дорогой, безжалостно разорванной руками Макса рубашке. Пуговицы были вырваны с корнем, обнажая грудь, покрытую багровыми, наливающимися фиолетовой синевой отметинами и глубокими следами чужих зубов. Джордж обессиленно рухнул на холодный кафельный пол, подогнув под себя длинные ноги, и до упора повернул рычаг смесителя.
Сверху обрушился тяжелый, ледяной водопад. Струи воды мгновенно пропитали ткань одежды, сделав ее тяжелой, липкой и леденящей. Но Джордж даже не вздрогнул. Физический холод был ничем по сравнению с тем арктическим, мертвым оцепенением, которое сковало его душу. Вода заливала лицо, лезла в глаза и рот, смешивалась с нескончаемым потоком горьких, горячих слез, которые наконец-то хлынули из его глаз. Ледяные капли бережно смывали с его подбородка и шеи капельки подсохшей крови, его собственной крови из разбитой в безумном поцелуе губы. Вода смывала невидимые следы чужого пота, чужих отчаянных прикосновений, запах Макса, который, казалось, въелся под самую кожу.
Джордж сидел под этим безжалостным потоком очень долго. Час, два, три время потеряло всякий смысл. Его тело замерзло до такой степени, что губы посинели, а пальцы свело мелкой, неуправляемой дрожью, но он упорно продолжал сидеть на мокром кафеле, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом. Он оплакивал себя. Оплакивал ту чистую, безумную, пусть и глубоко порочную любовь, которую они с Максом вырастили в тайне от всех. Он знал, что этот душ, его личные похороны. Похороны того Джорджа Рассела, который умел искренне, до дрожи в коленях и темноты в глазах любить.
Когда вода окончательно вытянула из него все физические силы, Джордж все-таки заставил себя подняться. Он выключил душ, с трудом снял с себя тяжелую, мокрую, испорченную одежду и швырнул ее прямо в мусорную корзину. Взглянув на себя в зеркало сквозь пелену пара, он не узнал собственного отражения. Из затуманенного стекла на него смотрел призрак с пустыми, выжженными дотла глазами. Именно в эту секунду Джордж Рассел принял свое окончательное, беспощадное решение. Он запер свои чувства в самый глубокий, темный и бронированный склеп внутри своей души. Он закопал свое разбитое вдребезги сердце так глубоко, чтобы больше ни один человек в мире, и в первую очередь он сам, не смог до него добраться.
С этого самого дня прежний Джордж перестал существовать. Из ванной комнаты вышел совершенно другой человек. Холодный, расчетливый, с безупречной, намертво приросшей к лицу маской идеального джентльмена. Теперь у него была только одна цель, один долг, от которого он не имел права отступить. Отныне он будет только любящим, внимательным мужем для Кармен и образцовым, примерным отцом для их будущего ребенка. Он окружит их заботой, построит безупречную глянцевую картинку счастливой семьи, которой будут восхищаться миллионы. И никто, абсолютно никто и никогда не узнает, что за этой красивой витриной скрывается лишь мертвая, выжженная пустыня и пепел сожженных мостов.
В то же самое время на другом конце Монако Макс Ферстаппен медленно, но верно падал в самую темную, беспросветную бездну человеческого ада. После ухода Джорджа тишина в его квартире стала невыносимой, она давила на барабанные перепонки, сводила с ума. Голландец не смог выдержать этого одиночества и в первый же вечер ушел в жесточайший, беспамятный запой. Алкоголь стал его единственным спасением, уродливым анастетиком, которым он пытался заглушить ту адскую, разрывающую внутренности боль, что поселилась в его груди. Он пил элитный виски прямо из горлышка, не чувствуя вкуса, желая лишь одного, отключить свой проклятый мозг, который непрерывно прокручивал мертвый, остекленевший взгляд Джорджа и его слова: «Я скоро женюсь. Я стану отцом»
Когда домашние запасы спиртного иссякли, Макс переместился в ночные клубы. Его жизнь превратилась в нескончаемый, грязный калейдоскоп из неоновых вспышек, оглушительного, бьющего по перепонкам баса, дорогого алкоголя и чужих, безликих тел. Он тусовался каждую ночь до самого рассвета, до состояния полного беспамятства. Находясь в алкогольном угаре, Макс совершал безумные, страшные вещи: он хватал за руки случайных завсегдатаев клубов, притягивал их к себе в полумраке вип-лож, жадно всматривался в чужие лица, пытаясь отчаянно, до боли в глазах отыскать в них знакомые аристократичные черты, те самые голубовато-зеленые глаза и мягкие каштановые волосы. Он вдыхал чужие запахи духов, но каждый раз с ужасом и отвращением понимал, это не он. Все эти люди вокруг были фальшивкой, дешевой подделкой, пустой тратой времени. Никто из них не был Джорджем. Никто не мог заменить ему того, кто унес с собой его душу.
С каждым днем Макс становился всё более агрессивным и неуправляемым. Алкоголь больше не приносил расслабления, он лишь подпитывал ту темную, разрушительную ярость, которая бурлила в его жилах. Ферстаппен искал конфликтов, он буквально нарывался на неприятности. Ругался с охраной, ввязывался в жестокие, кровавые драки с любым, кто смел просто не так на него посмотреть или случайно задеть плечом в толпе. Ему хотелось чувствовать физическую боль. Когда чужой кулак врезался в его лицо, разбивая скулу или губу, Макс испытывал дикое, извращенное облегчение, эта внешняя, осязаемая боль хотя бы на несколько секунд заглушала тот невыносимый пожар, который заживо сжигал его сердце. Он возвращался в свою пустую квартиру под утро, весь в синяках, с разбитыми в кровь костяшками пальцев, пахнущий дешевым перегаром и чужим парфюмом, и просто падал на пол, задыхаясь от беззвучных, злых слез.
Но самое страшное началось тогда, когда уик-энд Формулы-1 возобновился, и им обоим пришлось вернуться в паддок. Контраст между ними был пугающим, сводящим с ума всех окружающих. Джордж Рассел прибыл на автодром под руку с Кармен. Он выглядел безупречно: идеально отглаженная командная форма, аккуратная укладка и вежливая, теплая улыбка, предназначенная для журналистов. Он охотно давал интервью, сдержанно и благородно подтверждая новости о скорой свадьбе и беременности невесты, принимал поздравления от коллег с абсолютно спокойным, непроницаемым лицом. Он играл свою роль гениально и ни разу не повернул головы в сторону боксов «Ред Булл», словно человека по имени Макс Ферстаппен никогда не существовало в его вселенной. Его маска была идеальной.
Макс же превратился в настоящего, пугающего демона. Он ходил по паддоку словно живой мертвец: осунувшееся, побледневшее лицо, темные, удушающие круги под глазами от вечной бессонницы и алкоголя, и взгляд, дикий, тяжелый, полный такой леденящей ненависти ко всему живому, что даже механики его собственной команды боялись подходить к нему без крайней необходимости. На все вопросы пиарщиков он лишь огрызался сквозь зубы, источая вокруг себя волны первобытной агрессии.
Но настоящий ужас начался тогда, когда Макс сел за руль своего болида. На трассе его поведение граничило с полным, абсолютным безумием. Он выезжал из боксов и сразу же начинал вести машину так, словно правила физики и здравого смысла больше не имели для него никакого значения. Это не была его привычная, выверенная и точная агрессия чемпиона, это было чистое, беспримесное саморазрушение. На тренировках и в квалификации Макс атаковал поребрики с такой бешеной силой, что машина едва не взлетала в воздух. Он тормозил на десятки метров позже всех остальных, чудом удерживая болид от столкновения со стеной, пролетая в миллиметрах от бетонных заграждений на скорости под триста километров в час.
Его инженеры в панике смотрели на экраны телеметрии, где графики показывали совершенно безумные, смертельно опасные значения. Гоночный инженер Максай, сорванным от страха голосом кричал в радиообмен, умоляя своего пилота сбавить темп, вернуться в боксы, перестать неоправданно рисковать машиной и жизнью. Но Макс либо вообще игнорировал радио, либо грубо, с хриплым матом приказывал всем заткнуться. Ему было плевать. Плевать на титулы, на очки, на команду. Каждый раз, когда он нажимал на педаль газа до упора, когда мотор за его спиной ревел на пределе возможностей, Макс подсознательно искал эту грань. Он водил настолько яростно и бешено, словно всем своим существом намеривался совершить страшную аварию, разбиться вдребезги о ближайшую стену и разлететься на куски вместе с углепластиковым монококом. Он искал физической смерти, потому что его ментальная смерть уже наступила, и жить в этом теле, помнящем вкус губ Джорджа, но обреченном на вечное одиночество, было для него самым страшным, невыносимым наказанием.
Ночной клуб в самом сердце Монако тонул в гулком, вибрирующем басе, неоновом дыму и фальшивом блеске дорогого алкоголя. Для Макса Ферстаппена это место уже давно перестало быть точкой для редких развлечений, он превратился здесь в постоянного, пугающего своим видом клиента. Владельцы заведения и охрана знали его в лицо, беспрекословно выделяя самую закрытую, темную вип-ложу, куда не осмеливался заглянуть ни один назойливый репортер. Макс приходил сюда не за весельем. Он приходил за беспамятством. Каждую ночь он методично, стакан за стаканом, заливал в себя обжигающий виски, стремясь лишь к одной цели заглушить ту адскую, неутихающую боль, что грызла его ребра изнутри.
В одну из таких сред, когда сознание Макса было окончательно стерто алкогольным угаром, а сам он едва держался на ногах, безвольно откинув голову на кожаную спинку дивана, в полумраке его ложи появилась женская фигура. Это была Келли, его бывшая девушка, которую он сам же хладнокровно и безжалостно бросил несколько месяцев назад, когда его разум полностью захватила одержимость Джорджем. Келли, которая случайно оказалась в этом же клубе, застыла на пороге вип-зоны, потрясенная увиденным.
Перед ней на диване сидел не гордый, непобедимый чемпион, не тот железный Макс, которого она знала и, возможно, всё еще любила. Это была изломанная, жалкая тень человека. Его одежда была неопрятной, воротник футболки смят, на лице проступала многодневная щетина, а взгляд светлых глаз был устремлен в пустоту, мутный, остекленевший, абсолютно мертвый. Макс не то что не соображал, где находится, он едва ли помнил собственное имя. Не реагировал на крики толпы за стеной, на мигающий неон, на то, как стакан выскользнул из его ослабевших пальцев, проливая остатки алкоголя на ковер.
В сердце Келли в этот момент смешались два самых сильных чувства: искренняя, разрывающая жалость к этому сломленному мужчине и внезапно вспыхнувшая, эгоистичная надежда. Она поняла, что сейчас, в этом беспомощном, уничтоженном состоянии, Макс полностью беззащитен. Ей не составило труда подозвать охрану, помочь довести его до машины и отвезти к себе домой.
Та ночь прошла для Макса в сплошном, лихорадочном бреду. Он не понимал, чьи руки снимают с него испачканную одежду, чье лицо склоняется над ним в темноте, чьи губы касаются его лба. В его воспаленном мозге, сквозь пелену алкогольного отравления, мелькал лишь один образ, высокий силуэт с каштановыми волосами и грустными зелено-голубыми глазами. Макс хрипел, метался по подушкам, его тело требовало тепла, требовало избавления от удушающего одиночества, и он брал это тепло там, где ему давали, абсолютно не осознавая реальности.
Утро встретило Макса раскалывающейся от невыносимой боли головой, сухостью во рту и мягким светом чужой спальни. Когда он с трудом приоткрыл глаза, то увидел Келли. Она сидела на краю постели, одетая в его домашнюю футболку, и с нежной, торжествующей улыбкой смотрела на него. В ее руках был поднос с кофе, а в глазах светилось то самое выражение, с которым смотрят на вернувшегося блудного сына. Она начала говорить с ним мягко, ласково, непринужденно, так, словно между ними никогда не было того жестокого разрыва, словно не было месяцев тишины, словно они всё еще оставались той самой идеальной, счастливой парой с обложек журналов. Она планировала их совместные выходные, рассуждала о покупках, вела себя так, будто они снова вместе.
Макс сидел на постели, обхватив голову руками. Внутри него была звенящая, леденящая кровь пустота. Ему было плевать. Оглушительно, абсолютно, тотально плевать на всё, что происходило вокруг. У него не осталось сил на злость, на удивление, на протест. Чтобы спорить с Келли, чтобы выставлять ее за дверь, доказывать ей, что между ними всё кончено, для этого нужен был хотя бы намек на живые эмоции, нужна была искра энергии. Но Макс был пуст. Его сердце было выжжено до самого основания, превращено в пепел Джорджем Расселом, который прямо сейчас где-то в Англии выбирал свадебные костюмы.
- Делай что хочешь, - хрипло, безразлично бросил Макс, даже не взглянув на нее.
Его равнодушие Келли приняла за молчаливое согласие. Так, странно, уродливо и фальшиво, они снова начали встречаться. Для внешнего мира, паддока и для прессы это выглядело как триумфальное возвращение красивой сказки. Келли снова появлялась в моторхоуме «Ред Булл», снова улыбалась фотографам, держа Макса за руку. Но если бы кто-то присмотрелся к этой руке, он бы увидел, что пальцы Макса никогда не сжимали ее ладонь в ответ. Они оставались прямыми и холодными. Макс позволял себя обнимать, позволял целовать на публике, послушно ходил с ней на ужины, но его присутствие было чисто физическим. Он превратился в послушного, безмолвного биоробота, в пустую восковую фигуру.
Но эта мнимая стабильность и суррогат отношений с Келли не смогли остановить его стремительного падения в бездну. Внутренний демон Макса, рожденный из невысказанной любви и смертельной обиды на Джорджа, требовал выхода. Алкоголь больше не справлялся, иллюзия нормальной жизни душила его, и Макс начал искать более изощренные, грязные способы причинить себе ментальную боль.
Он продолжал сбегать в ночные клубы, оставляя Келли спать в их общей постели. Там, в полумраке танцполов, среди сотен пьяных лиц, Макс сознательно, с мазохистским упорством выискивал взглядом определенный типаж. Ему нужны были мужчины. Но не просто мужчины, он искал тех, кто хотя бы отдаленно, хотя бы мимолетным зачесом волос, ростом, широким разворотом плеч или высокомерным изгибом бровей напоминал ему Джорджа. Это была безумная, извращенная охота за призраком.
Когда он находил такую цель, в его глазах вспыхивал нездоровый, маниакальный блеск. Максу не нужны были разговоры, не нужны были имена или романтика. Он подходил, использовал свой статус, свои деньги и тот дикий, порочный магнетизм, который от него исходил, и утягивал этих случайных, ошеломленных парней за собой. Прямо туда, в грязные, тесные, пропахшие хлоркой и дорогим парфюмом туалеты ночных клубов.
Эти соития за закрытыми дверями кабинок были пропитаны не страстью, а животным отчаянием и глубочайшим уродством. Макс действовал грубо, жестко, на грани с садизмом, вжимая незнакомцев лицом в холодный кафель стен или крышки унитазов. Он заставлял их подчиняться, его пальцы до синяков хватали чужие бедра, а сам он в эти минуты зажмуривал глаза до кровавых кругов перед веками. Он отчаянно, до крика в запертом горле пытался обмануть собственные чувства. Он заставлял себя верить, что эти жесткие каштановые волосы под его пальцами принадлежат Расселу, что эти приглушенные стоны издает его идеальный британский аристократ, что это та самая запретная близость, ради которой они нарушали правила.
Но обман длился лишь жалкие мгновения. Каждый раз, когда наступала грубая, механическая развязка, Макс открывал глаза и утыкался взглядом в чужую спину, чужую кожу, чужое лицо, на котором не было и капли той благородной, сводящей с ума красоты Джорджа. И в эту секунду на голландца обрушивалась такая лавина удушающей, тошнотворной пустоты и отвращения к самому себе, что ему хотелось вырезать собственные внутренности.
Он молча, не говоря ни слова, приводил одежду в порядок, швырял на пол кабинки пачку стодолларовых купюр в качестве немого откупа и выходил в коридор, оставляя случайных партнеров в полном замешательстве. Все эти грязные, мимолетные связи, попытки найти суррогат великой любви в туалетных кабинках клубов были абсолютно не тем. Они не приносили облегчения, не уменьшали боль, они лишь делали ее глубже, превращая его жизнь в сплошное, незаживающее гноище.
Макс возвращался домой под утро, где его ждала ничего не подозревающая, счастливая Келли. Он ложился рядом с ней, смотрел в потолок и понимал, что от Макса Ферстаппена больше ничего не осталось. Настоящий Макс умер в тот день, когда закрылась дверь после Джорджа. А то, что существовало сейчас, ходило на пиар-мероприятия, побеждало в гонках, спало с Келли и трахало незнакомцев в туалетах, было лишь пустой, безжизненной, окоченевшей оболочкой. Оболочкой, внутри которой больше не было сердца. Только черная, леденящая пустота.