Глава 46. Шёлк и власть
«사랑은 선택이 아니라 운명입니다»
«Любовь — это не выбор, а судьба»
(корейская пословица)
---
Рита не помнила, когда уснула. Просто в какой-то момент темнота сомкнулась над ней, и она провалилась в пустоту — без снов, без мыслей, без чувств. Тело выключилось, защищаясь от того, что случилось. Золотая цепь тихо звякала при каждом движении во сне, но Рита не просыпалась. Ей снилась Россия. Мать, которая варит суп на кухне. Артур, который курит на балконе. Она сама — маленькая, лет пяти, в белом платье, бежит по двору, и ветер развевает её волосы. Хороший сон. Тёплый. Единственное место, где ей не больно.
Юна не спала. Она привела себя в порядок в ванной комнате — той, что примыкала к подвалу, роскошной, с мраморной столешницей и зеркалами в золотых рамах. Смыла помаду, умылась, нанесла лёгкий макияж — не яркий, дневной. Расчесала волосы, уложила мягкими волнами. Потом открыла шкафчик, где хранились вещи на случай, если... ну, если гостья захочет переодеться.
Юна достала новое бельё — чёрное кружево, дорогое, из магазина, куда обычные люди не заходят. И ночнушку. Короткую. Очень короткую. Шёлковую, персикового цвета, с тонкими бретельками, которая едва прикрывала ягодицы. Юна посмотрела на себя в зеркало, надела бельё, сверху — ночнушку. Кружево просвечивало сквозь шёлк, делая её одновременно нежной и порочной.
— Идеально, — прошептала она, поправив бретельку. — Она должна понять. Я могу дать ей всё. Красоту. Роскошь. Наслаждение.
Она взяла со столика флакон духов, брызнула на запястья, на шею, за уши. Сладкий, терпкий аромат наполнил ванную.
---
Рита проснулась от того, что кто-то гладил её по плечу. Не грубо, а ласково, почти нежно. Она вздрогнула, открыла глаза. Над ней стояла Юна — в этой прозрачной ночнушке, с распущенными волосами, пахнущая цветами и деньгами.
— Проснулась, моя хорошая? — спросила Юна, садясь на край кровати. — Выспалась? Тебе нужно много спать. Кожа должна быть свежей.
Рита отодвинулась, насколько позволяла цепь. Села, прижавшись спиной к изголовью. На ней не было ничего — простыня сползла, обнажив грудь. Она натянула одеяло, но Юна мягко, но твёрдо его откинула.
— Не прячься, — сказала Юна. — Ты красивая. Не стыдись.
— Отвали, — хрипло сказала Рита. — Ты меня изнасиловала. Ты больная сука.
— Я дала тебе удовольствие, — возразила Юна, проведя пальцем по её щеке. — Ты кончила, Рита. Твоё тело не врёт.
— Моё тело — не я, — прошептала Рита.
— Ошибаешься, — Юна наклонилась, поцеловала её в уголок губ, легонько, почти невесомо. — Тело — это и есть ты. А ты — моя.
Она встала, подошла к шкафу, достала оттуда что-то шуршащее. Вернулась, бросила на кровать свёрток. Рита развернула — ночнушка. Персиковый шёлк, кружево по краю. Такая же, как на Юне, только чуть больше размером.
— Одень, — приказала Юна, скрестив руки на груди.
— Нет, — сказала Рита.
— Я сказала — одень, — голос Юны стал холодным.
— Иди нахуй.
Юна вздохнула, покачала головой, как учительница, которой надоел непослушный ученик.
— Ну почему ты всегда сопротивляешься? — спросила она, подходя к кровати. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Я хочу, чтобы ты была красивой. Что в этом плохого?
Она села рядом, взяла ночнушку в руки. Рита отшатнулась, но цепь натянулась, дёрнула ногу, и она охнула от боли — тонкий металл впился в кожу.
— Не дёргайся, — спокойно сказала Юна. — Ты себе навредишь.
Она сама натянула ночнушку на Риту — через голову, расправила шёлк, поправила бретельки. Ткань скользнула по телу, холодная, гладкая, почти невесомая. Рита сидела, сжав кулаки, и ненавидела каждое прикосновение этих рук.
— Вот так, — сказала Юна, отстраняясь и любуясь своей работой. — Красиво. Очень красиво. Теперь мы похожи.
— Мы разные, — ответила Рита. — Ты — чудовище. Я — человек.
— Человек, который скоро снова кончит, — усмехнулась Юна.
Она откинула волосы назад, наклонилась и поцеловала Риту — уже не в уголок губ, а по-настоящему, глубоко, проникая языком. Рита сжала зубы, но Юна надавила, впилась губами, кусая нижнюю губу до крови. Металлический привкус смешался с её помадой.
— Открой рот, — прошептала Юна, не отстраняясь. — Я хочу слышать твой стон.
Рита не открыла. Юна отступила, рассмеялась.
— Ладно, — сказала она. — Играем по-твоему.
Она стянула с Риты ночнушку — шёлк скользнул по телу и упал на пол. Рита осталась голой, только цепь на ноге. Юна снова раздвинула её бёдра, встала между ними. Рита попыталась закрыться, но Юна схватила её за запястья, прижала к кровати, навалившись всем телом.
— Не двигайся, — сказала она. — Ты только усложняешь всё.
Она наклонилась, провела языком по шее Риты, спустилась к груди — обвела сосок, втянула в рот, покусывая, посасывая. Рита выгнулась, застонала сквозь зубы. Ненависть смешивалась с чем-то ещё, что она не хотела признавать.
Юна спускалась ниже — по животу, по рёбрам, по впадине пупка. Её язык скользил по коже, оставляя влажные дорожки. Руки сжимали бёдра Риты, разводя их шире.
— Хватит, — прошептала Рита, но Юна не слушала.
Она добралась до лобка, провела языком по складкам, чувствуя, как тело Риты дрожит. Потом сосредоточилась на клиторе — медленно, томно, вылизывая каждый миллиметр. Рита закусила губу, вцепилась в простыни. Из глаз текли слёзы — не от боли, от бессилия.
Юна вошла внутрь двумя пальцами, продолжая ласкать языком. Рита кончила снова — с хриплым, сдавленным криком, выгибаясь дугой.
Юна подняла голову, облизала пальцы, улыбнулась.
— Видишь, — сказала она. — Твоё тело знает, что ему нужно.
Она накрыла Риту одеялом, встала, поправила свою ночнушку, которая сползла с плеча.
— Отдыхай, — сказала она. — Завтра я приду снова. И мы повторим. А когда ты перестанешь сопротивляться — я сниму цепь. И мы будем жить вместе. Хорошо жить. Сладко.
Она вышла. Дверь закрылась.
Рита лежала, глядя в потолок. Внизу живота пульсировало, на губах — привкус крови и помады, на коже — чужие поцелуи.
— Я убью её, — прошептала она. — Когда выберусь — я убью эту суку.
Цепь звякнула, когда она повернулась на бок. За окнами, которых не было, наступал новый день. Но Рита его не видела. Она видела только розовые стены, золотой ободок на ноге и своё отражение в тёмном экране телевизора — голую, сломленную, но не сдавшуюся.
Никогда.
Конец сорок шестой главы.