Velvet & Ashes: Her Story

Россия. Та же квартира, те же обои в цветочек, тот же запах дешёвого табака и жареной картошки. Но теперь здесь было тихо — слишком тихо. Мать сидела на кухне, подперев голову рукой, и смотрела в телефон. Экран погас уже давно, но она продолжала смотреть, будто надеялась, что он загорится сам собой. Что дочь напишет. Позвонит. Скажет «я в порядке, мам, просто задержалась».

Но Рита не писала. Не звонила. Исчезла.

Мать не стала заявлять в полицию. Что она скажет? «Моя дочь сбежала через окно, потому что я хотела выдать её замуж за сорокалетнего мужика»? Её бы саму посадили. Или засмеяли бы в участке. Она просто ждала. И боялась.

В дверь постучали — три раза, тяжело, с промежутками. Мать вздрогнула, поправила халат, пошла открывать.

На пороге стоял Артур. Не в куртке — в расстёгнутой рубашке, с красным лицом, с запахом перегара, который бил в нос даже на расстоянии. Он не улыбался. Он был зол.

— Где она? — спросил он, входя в квартиру и не снимая ботинок. — Где твоя сука-дочь?

— Тише, Артур Викторович, — мать попятилась к кухне. — Она... она ушла. Не знаю куда. Я сама ищу.

— Ищешь? — Артур хмыкнул, прошёл в зал, рухнул на диван. Диван скрипнул под его весом. — Ищешь уже который день? Сбежала твоя Рита, Оль. Сбежала, потому что ты не уследила.

— Я запирала её! — мать всплеснула руками. — Я... я не думала, что она через окно полезет. Это же четвёртый этаж!

— А она полезла, — Артур стянул рубашку, оголив волосатую грудь и большой живот. — Значит, не боится ничего. Или дура. Или то и другое.

Он замолчал. Мать стояла у стены, прижав руки к груди. В кухне тикали часы. Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь.

— Ладно, — сказал Артур, и его голос вдруг стал спокойным — даже слишком. — Раз сбежала — значит, не судьба. Но деньги я потратил, Оль. Подарки, серьги эти, цветы. И всё впустую.

— Я верну, — прошептала мать. — Я... я найду работу, я...

— Заткнись, — перебил Артур. Он посмотрел на неё — на её халат, на её крашенные в рыжий волосы, на её руки, которые дрожали. — Я придумал кое-что.

Мать замерла.

— Выходи за меня, Оль, — сказал Артур. — Не её, так тебя возьму. Ты постарше, конечно, но ничего. Зато сговорчивая, я надеюсь.

Мать открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты... ты шутишь? — выдавила она.

— А похоже, что я шучу? — Артур встал, подошёл к ней, положил тяжёлую руку на плечо. — Мне нужна жена, Оль. Хозяйка в доме. А ты — одна, без мужика, без денег. Чем не вариант?

Мать сглотнула. В голове шумело. С одной стороны — богатство. Квартира в центре, машина, счета в банке. С другой... этот мужик, который хотел её дочь. Который теперь хочет её.

— А Рита? — спросила она тихо.

— А что Рита? — Артур пожал плечами. — Найдётся — пусть живёт своей жизнью. Мне чужая дочь не нужна. Мне жена нужна.

Он отпустил её плечо, пошёл к выходу. У двери обернулся:

— Думай до завтра. Откажешься — заберу подарки обратно. И деньги верни. А если нечем будет — квартиру продашь. Поняла?

Мать кивнула, не в силах говорить.

Артур вышел. Хлопнула дверь. Мать осталась стоять посреди зала, глядя на закрытую дверь.

— Зачем я ему? — прошептала она. — Старая, пьющая... зачем?

Ответа не было. Только часы тикали на кухне, отмеряя время, которого у неё почти не осталось.

---

Сеул. Девятое ноября.

Последний день перед концертом.

С утра в общежитии BTS царил хаос. Не тот весёлый хаос, когда все дурачатся и смеются. А тот, когда нервы на пределе, когда каждый звук режет слух, когда одно неловкое движение может вызвать скандал.

Юнги не спал вторую ночь подряд. Он сидел в студии и сводил биты, которые уже были сведены идеально, но ему всё казалось, что бас недостаточно глубок, что хай-хэт слишком резкий, что вокал в третьем припеве тонет в инструментале. Чонгук заходил к нему дважды — первый раз, чтобы позвать на завтрак (Юнги послал его нахуй), второй — чтобы сказать, что через час общая репетиция (Юнги кивнул, не поднимая головы).

Чонгук сам был не лучше. Он проснулся в пять утра от того, что горло саднило — казалось, простудился на ветру вчера, когда бежал от корпуса к корпусу под дождём. Выпил тёплой воды с мёдом, прополоскал горло солью. Вроде отпустило, но осадок остался.

Тэхён и Чимин не разговаривали. Вообще. С тех пор как вчера на крыше Тэхён сказал «твой парень», а Чимин ответил «пошёл ты», между ними образовалась стена — невидимая, но твёрдая, как бронированное стекло. Они танцевали рядом, но не смотрели друг на друга. Они пели в унисон, но голоса не смешивались — каждый был сам по себе.

Хосок заметил это. Он всегда замечал такие вещи. После утренней разминки он отозвал Чимина в сторону.

— Что у вас с Тэхёном? — спросил он прямо, без обиняков.

— Ничего, — ответил Чимин, глядя в стену.

— Не ври мне. Я вижу, как ты на него смотришь. И как он на тебя не смотрит.

— А как он на меня не смотрит? — Чимин повернулся, и в его глазах мелькнула боль.

Хосок вздохнул.

— Поссорились. Бывает. Но концерт завтра, Чимин. Вы не можете выйти на сцену с таким лицом. Люди увидят. Арми почувствуют.

— А что я должен сделать? Подойти и сказать «прости»? За что? Я ничего не делал.

— Может, не за что просить прощения, — мягко сказал Хосок. — Может, просто подойти. Взять за руку. Сказать «давай не ссориться». Иногда этого достаточно.

Чимин промолчал. Хосок похлопал его по плечу и ушёл догонять остальных.

Чимин остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь комнаты Тэхёна.

---

Сокджин вёл себя как обычно — шутил, смеялся, рассказывал свои глупые «стариковские» шутки, которые никто не слушал. Но Намджун заметил: когда Сокджин думал, что на него не смотрят, он трогал плечо — то самое, старое, травмированное. Массировал его пальцами, морщился, но не издавал ни звука.

— Хён, — тихо сказал Намджун, когда они остались вдвоём в гримёрке. — Ты выпьешь обезбол?

— Что? — Сокджин поднял бровь, делая вид, что не понимает.

— Ты трогаешь плечо. Я вижу. Выпей таблетку, пожалуйста.

Сокджин помолчал. Потом усмехнулся — криво, невесело.

— Выпил уже, — сказал он. — Утром. Две.

— Помогает?

— Хватает, чтобы дотанцевать.

Намджун хотел сказать что-то ещё, но Сокджин встал, поправил воротник и вышел. Намджун остался сидеть, сжимая в руке блокнот. Концерт завтра. Все на нервах. Но если упадёт кто-то из них — упадут все.

Он написал в блокноте: «Плечо Джина. Проверить после концерта. Обязательно». И пошёл на сцену.

---

Рита сидела в своей комнате и учила корейские частицы. За стенкой Юна снова кого-то трахала — на этот раз тише, чем обычно, но всё равно слышно было. Субин лежала на кровати в наушниках и делала вид, что не замечает.

— Завтра концерт, — сказала Рита, откладывая учебник.

— Ага, — кивнула Субин, снимая один наушник. — И чё?

— Я боюсь.

— Чего опять?

— Не знаю. — Рита обхватила колени руками. — Что он посмотрит на меня сцены и подумает: «И зачем я позвал эту странную русскую?». Что я буду не такой, как надо. Что я опозорюсь.

Субин села, посмотрела на неё долгим взглядом.

— Слушай, Рита. Ты приехала в чужую страну, без денег, без связей, с одним рюкзаком за спиной. Ты выживаешь тут каждый день. А боишься какого-то концерта? — Она усмехнулась. — Ты сильнее, чем думаешь. Иди. Смотри. Кайфуй. А если Чонгук решит, что ты странная — так ему же хуже. Нормальные люди любят странных.

Рита улыбнулась.

— Ты права. Спасибо.

— Я всегда права, — фыркнула Субин, снова надевая наушники. — Запомни это.

За стенкой скрипнула кровать. Потом стало тихо. Рита взяла телефон, посмотрела на дату — 9 ноября. Завтра. Концерт.

Она легла, закрыла глаза. И долго не могла уснуть, слушая, как дождь стучит по подоконнику.