Velvet & Ashes: Her Story

Рита лежала на спине, уставившись в потолок. Субин уже давно сопела на своей кровати, подложив под щеку сжатую в кулак ладонь. В комнате было темно, только свет от уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторе, рисуя на полу жёлтую полосу.

Рита не спала. Не потому что не хотела — потому что голова не выключалась. Столько всего за один день. Самолёт, аэропорт, такси, новая комната, новая соседка, стоны за стеной. И главное — завтра первый учебный день. Первый день в университете, о котором она мечтала годами.

Она села на кровати, нашарила в рюкзаке тетрадь — ту самую, в клеенчатой обложке, с саблиминалами. Ручка нашлась в боковом кармане. Рита открыла на чистой странице и вывела крупно:

Я хорошо учусь на факультете лингвистики.

Потом ниже, помельче:

Я понимаю профессора с первого раза. Я запоминаю новые слова легко. Моё произношение становится идеальным.

Она писала быстро, почти не задумываясь — ручка скользила по бумаге, строчка за строчкой. Это был её ритуал. Её магия. В России это работало — она выиграла грант, накопила деньги, сбежала. Значит, сработает и здесь.

Закрыв тетрадь, Рита положила её под подушку и снова легла. Закрыла глаза. Перед внутренним взором поплыли корейские буквы, которые она учила ночами. Хангыль. Красивые, стройные, как танцующие фигуры.

— Я справлюсь, — прошептала она в темноту.

И уснула.

---

Юна вышла из общежития, даже не глядя на вахтёршу. Короткая юбка, шёлковая рубашка на выпуск (пуговицы так и не застегнулись — порвались у Никиты), босоножки на высоком каблуке. Она на ходу вызвала такси через приложение — машина приехала через три минуты.

Водитель — мужчина лет сорока — покосился на её декольте, но промолчал. Юна сказала адрес и всю дорогу смотрела в окно, подперев голову рукой. Огни Сеула текли мимо, как разноцветная река. Она думала о Никите. О его руках, о его языке, о том, как он работал ртом, пока она кончала, вцепившись в простыни.

— Приехали, — сказал водитель.

Юна расплатилась — наличными, не глядя на сдачу — и вышла. Дом стоял в престижном районе Каннам, тридцать шестой этаж, панорамные окна, охрана на входе. Квартира родителей, которые почти никогда не бывали в Сеуле — они жили то в Нью-Йорке, то в Сингапуре, отправляя дочери деньги на карту раз в месяц.

Юна вошла в лифт, поднялась. Коридор пах дорогим ковролином и цветочным освежителем. Она открыла дверь своим ключом — и скинула босоножки прямо у порога. В квартире было тихо, темно. Никто не ждал.

Она прошла в спальню, не включая свет — знала каждую деталь на ощупь. Сбросила рубашку на пол, пошла в ванную. Остановилась перед зеркалом. На ней остались только чёрное кружево трусов и такой же лифчик. Дорогое бельё, купленное в дорогом магазине для таких же дорогих ночей, которые ничего не значат.

Она расстегнула лифчик — грудь освободилась, на коже остались красные полоски от резинки. Стянула трусы, бросила их в корзину для белья.

В душе вода была горячей, почти обжигающей. Юна стояла под струёй, закрыв глаза, и вода стекала по её телу — по плечам, по груди, по животу, по бёдрам. Она мылила себя гелем с запахом роз, проводила ладонями по коже, и в голове всплывали картинки сегодняшнего вечера.

Губы Никиты у неё между ног. Его язык — влажный, настойчивый. То, как она сжимала его голову бёдрами. То, как он вошёл в неё пальцами, когда она уже кончала.

Юна открыла глаза, посмотрела на своё отражение в мокром зеркале. Расплывчатый силуэт, мокрая чёлка, прилипшая ко лбу.

— Шлюха, — сказала она вслух. И усмехнулась.

Потому что это была не ругательство. Это была констатация факта. И ей это нравилось. Она любила быть шлюхой. Любила, когда её трахают. Любила, когда хотят. Когда не могут забыть её губы, её стоны, её «сильнее».

Но сегодня было что-то не так. Сегодня, когда Никита ушёл, а она вышла в коридор и столкнулась с той русской девчонкой, в голове засела мысль. Мысль, которую она отгоняла весь вечер, но которая возвращалась, как муха на мёд.

«Может, попробовать девушку?»

Юна выключила воду, вытерлась махровым полотенцем — мягким, огромным, пахнущим кондиционером. Накинула шёлковый халат — розовый, до середины бедра, с поясом, который она завязала бантом.

Легла в кровать. Простыни были прохладными, свежими. Она повернулась на бок, обняла подушку. И снова подумала о девушке. О том, каково это — целовать мягкие губы, трогать чужую грудь, чувствовать, как под пальцами напрягается чужое тело. О том, чтобы быть не сверху, а на равных. Или даже снизу.

— А почему бы и нет? — прошептала она в подушку.

Глаза закрылись. На губах застыла улыбка — хищная, предвкушающая. Завтра начнётся новый учебный год, появятся новые студенты по обмену. Кто-то из них мог бы стать её игрушкой. Или она — чьей-то.

Юна уснула, и во сне ей снились женские губы — розовые, без помады, с прикусом.

---

В общежитии BTS тоже не все спали.

Юнги лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. В соседней комнате кто-то тихо храпел — кажется, Хосок. С улицы доносился далёкий шум машин. Он уже перебрал в голове все биты, все треки, все тексты, которые нужно было дописать к концерту. Но мозг отказывался отключаться.

В дверь тихо постучали — два коротких удара.

— Не спишь? — спросил Чонгук, заглядывая в комнату.

— А ты не видишь? — буркнул Юнги, даже не повернув головы.

Чонгук зашёл, сел на край кровати. В руке он держал бутылку вина — красного, полусладкого, которую принёс откуда-то ещё неделю назад. И два стакана.

— Будешь? — спросил он, ставя бутылку и стаканы на тумбочку.

— Ты серьёзно? — Юнги приподнялся на локте. — Завтра репетиция в десять. Я и так не высыпаюсь.

— Один бокал. Не навредит.

Юнги помолчал, потом сел, опираясь спиной о стену.

— Наливай.

Чонгук разлил вино — тёмно-рубиновую жидкость, которая пахла ягодами и чем-то терпким. Протянул один бокал Юнги, второй взял себе.

— За что пьём? — спросил Чонгук, поднимая бокал.

— За то, чтобы выспаться когда-нибудь, — буркнул Юнги, но чокнулся.

Выпили. Вино оказалось приятным — не слишком сладким, не слишком кислым. Юнги почувствовал, как тепло разливается по груди.

— Ты чего не спишь? — спросил Чонгук, ставя бокал на тумбочку.

— А ты?

— Я спросил первый.

Юнги усмехнулся. Отхлебнул ещё вина.

— Думаю. О всяком. О концерте. О треках. О том, что мы уже не дети, а живём как заведённые. Репетиции, запись, интервью, перелёты. И ни минуты, чтобы просто... выдохнуть.

— В этом и есть наша жизнь, — сказал Чонгук. — Мы сами её выбрали.

— Выбрали? — Юнги посмотрел на друга. — Я выбирал между улицей и дебютом. Между голодом и крышей над головой. Это был не выбор, Чонгук. Это было выживание.

Чонгук промолчал. Он знал, что Юнги не любит вспоминать свои андеграундные годы в Тэгу. Тот период, когда он спал в подсобках, писал биты на старом ноутбуке, который грелся как утюг, и не был уверен, что доживёт до двадцати.

— А сейчас? — спросил Чонгук тихо. — Сейчас у тебя есть выбор.

— Сейчас у меня контракт, — горько усмехнулся Юнги. — Фанаты, которые ждут. Агентство, которое вложило в нас миллионы. Я не могу просто взять и сказать «всё, я устал, я пошёл в запой».

— Ты и не пьёшь почти.

— Потому что нельзя, — Юнги допил вино, поставил пустой бокал. — Но иногда хочется. Просто чтобы отключить голову.

Чонгук налил ему ещё — на донышко.

— А у меня вчера был разговор с Намджуном, — сказал он, отхлёбывая из своего бокала. — Он спросил, хочу ли я быть обычным человеком.

— И что ты ответил?

— Сказал, что иногда да. А иногда нет. — Чонгук посмотрел в окно, за которым горели огни Сеула. — Потому что обычная жизнь — это тоже не сахар. Ездить в метро, работать с девяти до шести, платить за квартиру. А у нас — сцена, музыка, арми. Это стоит того, чтобы не высыпаться.

— Ты сейчас пытаешься меня убедить или себя? — спросил Юнги.

Чонгук не ответил. Просто отставил бокал и сполз на кровати, прислонившись плечом к плечу Юнги.

— Мне иногда кажется, — сказал он тихо, — что мы все немного сломанные. И пытаемся починиться друг о друга.

Юнги посмотрел на него. На этого парня, который дебютировал в пятнадцать, который не знал нормального детства, который до сих пор не умеет просто гулять по улице без капюшона.

— Ты прав, — сказал Юнги. — Мы сломанные. Но мы хотя бы вместе.

Они помолчали. Вино допили. За окном стихли машины.

— Ладно, — Чонгук встал, потянулся. — Иди спать.

— Ты иди, — ответил Юнги. — Я ещё немного.

Чонгук вышел, прикрыв дверь. Юнги остался сидеть, глядя на пустые бокалы. В голове было пусто. Хорошо. Значит, вино сработало.

Он лёг, укрылся пледом с головой и закрыл глаза.

Перед сном он вдруг вспомнил Субин. Её кривую чёлку. Её слова: «Ты и есть тот самый сексуальный айдол?». Её «отвалите» и «я знаю, что чокнутая». И почему-то стало тепло.

— Чокнутая, — прошептал Юнги в темноту. — Моя чокнутая.

И уснул.