Velvet & Ashes: Her Story

Тэхён выбежал из туалета и почти сразу увидел Чимина — тот быстро шёл по коридору, сжав кулаки, с такой спиной, на которой было написано «не подходи, убью». Тэхён, конечно, подошёл.

— Чимин, стой! — крикнул он, догоняя.

Чимин не остановился. Ускорился. Но Тэхён был быстрее — он перехватил друга прямо у входа в библиотеку, загородил дорогу. Чимин упёрся в него, как в стену.

— Отойди, — процедил Чимин сквозь зубы.

— Не отойду, — Тэхён стоял на месте, руки в карманах, лицо спокойное, только глаза смеялись.

— Я сказал — отойди! — Чимин топнул ногой. И вдруг издал тот самый звук — низкое, горловое шипение, как у разозлённого кота. Ш-ш-ш-ш.

Тэхён замер. Посмотрел на Чимина. На его надутые щёки, на выпученные глаза, на то, как он буквально вибрирует от злости.

И Тэхён покраснел.

Не слегка — а так, что щёки стали пунцовыми, а уши загорелись огнём. Потому что это было до ужаса смешно. И глупо. И мило. Этот взрослый парень, который танцует так, что зал взрывается, который на сцене — секс-символ, а тут стоит, пыхтит и шипит как котёнок, которому наступили на хвост.

Тэхён засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом уже в голос, согнувшись пополам и держась за живот.

— Ты... ты... — выдавил он между приступами смеха. — Ты реально зашипел! Как кот!

— Ничего смешного! — заорал Чимин, но его голос сорвался на петуха, и это сделало ситуацию ещё смешнее.

— Ш-ш-ш, — передразнил Тэхён, изображая кота. — Мяу, Чимин-и, мяу!

— Да пошёл ты! — Чимин развернулся и зашагал прочь, но уже не так быстро — плечи тряслись, но не от злости, а от того, что он сам еле сдерживал смех.

Тэхён выпрямился, вытер выступившие слёзы и пошёл следом, уже спокойно, зная, что Чимин не убежит. Идиоты. Они оба идиоты.

---

Крыша университета. Место, куда редко кто поднимался — дверь была закрыта на кодовый замок, но Юнги знал код. Он часто приходил сюда, когда хотел побыть один. Ветер, небо, вид на город — и никаких фанатов, никаких контрактов, никакого Чимина с его шипением.

Юнги стоял у парапета, опершись локтями на холодный бетон, и смотрел вниз. Ветер трепал его чёрные волосы, толстовка надувалась пузырём. В термосе уже давно не было кофе, но он всё равно держал его в руке — для привычки.

— Ты че тут делаешь? — раздался голос сзади.

Юнги обернулся. На лестничной клетке, у двери, стояла Субин. Её кривая чёлка торчала ещё сильнее — видимо, она бежала. В руках — пакет с формой для закусочной, на плече — рюкзак.

— Дышу, — коротко ответил Юнги. — А ты?

— От людей скрываюсь, — сказала Субин, выходя на крышу. — Много вас тут развелось. Душно.

Она подошла к парапету, встала рядом — не слишком близко, но и не на расстоянии вытянутой руки.

Помолчали. Ветер свистел в ушах.

— Слушай, — сказала Субин, глядя на горизонт. — Прости, что назвала тебя... тем. Секси-шмекси. Ну, ты понял.

— Ах, вот оно что, — Юнги усмехнулся. — Ты извиняться пришла?

— Не знаю, — честно ответила Субин. — Наверное. Я вообще не умею извиняться, так что не привыкай.

— То есть ты пришла сказать, что не умеешь извиняться, и извинилась? — Юнги повернул голову, глядя на неё. — Это какой-то парадокс.

— Заткнись, — буркнула Субин, но без злости. — В общем, ты и правда секси. Не в смысле «ой, какой красивый», а в смысле... ну, энергия у тебя такая. Хриплая. Как будто ты всю ночь не спал и готов убить, но при этом почему-то хочется подойти поближе.

Юнги уставился на неё. Так прямо никто не говорил. Обычно фанатки пищат про «божественный образ» и «идеальную фигуру». А эта... сказала про хриплую энергию и то, что хочет подойти поближе.

— Ты в курсе, что ты чокнутая? — спросил он.

— Да, — кивнула Субин. — Я знаю. Но это моя уникальность. Чокнутых не так много, а я — редкий экземпляр.

Юнги не выдержал. Улыбнулся. Не криво, не усмешливо — по-настоящему. От этой улыбки его лицо вдруг стало мягче, моложе.

— Ты опасный человек, Пак Субин, — сказал он.

— А ты, Мин Юнги, — ответила она, — слишком много думаешь о том, что нельзя. Иногда надо просто брать и делать.

Она развернулась и пошла к двери. На полпути остановилась, обернулась.

— И челку мне подстриги, ладно? А то она кривая.

— С чего ты взял, что я умею стричь? — спросил Юнги.

— А ты умеешь?

— Нет.

— Ну и похуй, — сказала Субин и скрылась за дверью.

Юнги остался на крыше один. Ветер дул в спину. Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что эта девушка — самая странная из всех, кого он встречал. И почему-то от этого становилось тепло.

---

Фотостудия находилась в подвале одного из корпусов — огромное помещение с белыми стенами, софитами на штативах и чёрным фоном. Здесь часто снимали для студенческого журнала, для портфолио, иногда — для обложек.

Сегодня здесь снимались Хёнджин и Феликс. Для обложки университетского глянца. Тема номера — «Айдолы среди нас».

Хёнджин стоял перед объективом в чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, с подведёнными глазами и лёгкой небрежностью в позе. Фотограф — девочка с третьего курса — то и дело щёлкала затвором, командовала: «Повернись, да, ещё, руку на пояс, нет, убери, хорошо».

Феликс сидел на стуле в стороне, дожидаясь своей очереди. На нём был оверсайз-свитер персикового цвета, который делал его веснушки ещё заметнее, а волосы, собранные в маленький хвостик, открывали лицо. Он листал телефон и тихо напевал что-то себе под нос.

— Феликс, твоя очередь, — позвал фотограф.

Феликс встал, подошёл к фону. Хёнджин отошёл в сторону, сел на его место.

Феликс позировал иначе — не драматично, а светло. Он улыбался объективу, и на его щеках появлялись ямочки. Его голос, низкий, контрастировал с внешностью — когда он говорил «спасибо» фотографу, та вздрагивала каждый раз.

— Всё, — сказала она, откладывая камеру. — Снимки будут через два дня.

Хёнджин и Феликс поблагодарили, собрали вещи и вышли в коридор.

— Кофе? — предложил Феликс, зевая.

— А то, — кивнул Хёнджин.

Они зашли в университетскую кофейню — маленькую, с тремя столиками и запахом корицы. Заказали два американо — Феликс с сиропом, Хёнджин без ничего. Сели у окна.

— Я устал, — признался Феликс, обхватывая чашку ладонями. — От съёмок, от учёбы, от всего.

— А я нет, — сказал Хёнджин, глядя в окно. — Я, наоборот, люблю, когда много дел. Не остаётся времени думать о всякой херне.

— О чём, например? — спросил Феликс.

Хёнджин помолчал.

— О том, что мы все — просто красивые картинки, — ответил он. — Фан сервис. Упаковка. А внутри — пустота.

— У тебя не пустота, — возразил Феликс. — Ты рисуешь. Ты чувствуешь. Ты злишься, когда несправедливо.

— А ты? — Хёнджин повернулся к нему.

— А я... — Феликс задумался. — Я просто хочу быть счастливым. И чтобы мои друзья были счастливы. И чтобы иногда можно было съесть пиццу и не думать о калориях.

Хёнджин усмехнулся.

— Ты слишком простой для айдола.

— А ты слишком сложный, — парировал Феликс. — Наверное, поэтому мы и дружим.

Они допили кофе. За окном темнело — ноябрьский день угасал быстро.

— Скоро новые студенты приедут, — сказал Феликс, глядя на часы. — По обмену. Говорят, из России кто-то будет.

— И чё? — Хёнджин пожал плечами.

— Ничего. Просто интересно, — улыбнулся Феликс. — Может, найдём себе ещё одного друга.

— Друга у тебя уже есть, — сказал Хёнджин, вставая. — Я. Пошли, а то опоздаем на вечернюю репетицию.

Они вышли из кофейни, и их фигуры растворились в полумраке коридора.

---

А в это время самолёт начал снижение. Рита проснулась от того, что заложило уши. Она глотнула, сглотнула — не помогло. Стюардесса объявила по громкой связи:

— Уважаемые пассажиры, мы начинаем снижение. Пожалуйста, вернитесь на свои места и пристегните ремни. Температура за бортом — плюс двенадцать. Время в Сеуле — девять часов вечера.

Рита посмотрела в иллюминатор. Внизу горели огни. Миллионы огней. Город, которого она никогда не видела, но знала по картинкам, по дорамам, по своим ночным мечтам.

— Я здесь, — прошептала она. — Я, блядь, здесь.

Самолёт заходил на посадку. Колеса коснулись взлётной полосы с лёгким толчком. В салоне зааплодировали — кто-то, наверное, боялся летать и был рад, что всё кончилось.

Рита не аплодировала. Она смотрела в окно, как за стеклом проплывают огни аэропорта Инчхон. Её новое начало.