Глава 11. Обычная жизнь
В общежитии, где жили семеро парней, ночь опустилась плотным, тяжёлым одеялом. За окнами спал Сеул — миллионы огней, которые постепенно гасли один за другим, оставляя небо тёмно-синим, почти чёрным. Где-то вдалеке гудел одинокий грузовик, где-то мяукала кошка, где-то хлопнула дверь подъезда. Но внутри — тишина. Такая глубокая, что слышно, как тикают часы на кухне.
Чон Чонгук спал на спине, раскинув руки в стороны, как морская звезда. Его лицо во сне было беззащитным — исчезла вся та маска уверенности, которую он надевал днём. Губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат. Одна рука свесилась с кровати, пальцы касались пола. Рядом на тумбочке лежал телефон, который так и не поставили на зарядку — через час он выключится.
В той же комнате, на соседней кровати, спал Ким Тэхён. Он свернулся калачиком, уткнувшись носом в подушку, и что-то бормотал во сне — неразборчиво, на корейском перемешанном с английскими словами из песен. Его волосы разметались по подушке, рука обнимала второго плюшевого медведя (первого он подарил Чимину год назад). Сейчас ему снилось что-то странное — пустыня, верблюд и почему-то пианино посреди песка.
Этажом выше, в комнате с закрытой дверью, на которой висел самодельный плакат «Вход только с кофе», спал Мин Юнги. Он лежал на животе, зарывшись лицом в подушку, и издавал тихие, почти неслышные звуки — не храп, а что-то вроде мурлыканья. Его плед сбился в комок у ног, пижамная футболка задралась, обнажая поясницу. Рядом с кроватью стоял ноутбук в режиме сна — он заснул за сведением бита, так и не дойдя до кровати, но кто-то (скорее всего, Намджун) переложил его.
В соседней комнате, которую они делили с Чимином, спал Чон Хосок. В отличие от остальных, он спал идеально ровно — на спине, руки по швам, одеяло натянуто до подбородка. Никто бы не поверил, что днём этот человек танцует так, что сцена горит под ногами. Сейчас он был просто уставшим парнем, который вчера повторял хореографию четыре часа подряд и теперь спал без задних ног.
Рядом с ним, поперёк кровати (потому что во сне вертелся как угорелый), спал Пак Чимин. Его ноги свисали с края, одна рука упиралась в стену, вторая — в Хосока, который, кажется, привык и даже не просыпался. На лице Чимина застыла полуулыбка — ему снилось что-то приятное. Может, сцена. Может, море. Может, большая тарелка курицы, которую никто не отнимет.
На третьем этаже, в самой тихой комнате, спал Ким Намджун. Он лежал на боку, поджав колени к животу, — поза эмбриона, как говорят психологи. Его очки лежали на тумбочке, рядом — стопка книг по философии и блокнот, в который он записывал мысли перед сном. Сегодня там была одна фраза: «Счастье — это когда никто от тебя ничего не ждёт».
В угловой комнате, где была самая большая кровать и фотография собаки на прикроватной тумбочке, спал Ким Сокджин. Он умудрялся спать даже красиво — на спине, одна рука под головой, вторая на животе. Его губы сами собой складывались в лёгкую улыбку — возможно, ему снился ужин из трёх блюд или новая шутка, которую он завтра расскажет ребятам.
Всё здание спало.
И вдруг — около пяти утра, когда за окнами только начинало сереть — Ким Намджун открыл глаза.
Он не знал, что его разбудило. Может, сон. Может, шум за стеной. Может, просто организм решил, что хватит. Он полежал несколько минут, глядя в потолок, потом сел на кровати. По привычке потянулся за очками — надел. Мир обрёл чёткость.
Встал. Ноги ступили на холодный пол — половицы чуть скрипнули. Намджун накинул кофту, которая висела на спинке стула, и тихо, стараясь не разбудить никого, вышел в коридор.
В коридоре было темно. Только тусклый свет от уличного фонаря пробивался через маленькое окошко в конце. Намджун прошёл на кухню — там было чуть светлее, потому что холодильник гудел и подсвечивал пространство белым.
Он открыл холодильник, достал бутылку воды. Пить хотелось ужасно — горло пересохло, будто он всю ночь говорил. Открутил крышку, сделал несколько глотков. Вода была холодной, почти ледяной, и это приятно обожгло горло.
Поставил бутылку на стол. Подошёл к окну.
За окном — Сеул. Ночной город, который только начинал просыпаться. Фонари ещё горели, но на востоке уже занималась заря — бледно-розовая полоска на горизонте, обещающая новый день. Где-то внизу проехала мусорная машина. Где-то залаяла собака. Где-то включили свет в соседнем доме — жёлтый квадрат в море тёмных окон.
— Спишь? — раздался сзади тихий голос.
Намджун обернулся. В дверях кухни стоял Тэхён — взлохмаченный, заспанный, в пижамных штанах с ананасами и старой футболке с вытянутым воротом. Он тёр глаза кулаком, как маленький.
— Не спится, — ответил Намджун. — Проснулся, и всё.
Тэхён подошёл к холодильнику, тоже достал воду. Сделал глоток, присел на край стола, свесив ноги.
— А чего ты здесь делаешь? — спросил он, косясь на друга.
— Думаю, — ответил Намджун, возвращая взгляд в окно. — О жизни. О всяком.
Тэхён не торопил. Знакомый уже разговор — такие случались по ночам, когда не спалось одному или другому. Намджун часто думал вслух, а Тэхён слушал. Или наоборот.
— Слушай, — сказал Намджун после паузы, не оборачиваясь. — Мы айдолы, да. У нас контракты, графики, фанаты, запреты. Ты когда-нибудь хочешь быть обычным человеком?
Тэхён отставил бутылку. Задумался. Почесал затылок — привычка, которая у него была с детства.
— Иногда да, — ответил он. — А иногда нет.
— Почему нет? — Намджун повернулся к нему.
— Потому что быть обычным — это скучно, — сказал Тэхён, и в его глазах мелькнула та самая глубина, которую редко кто видел. — Вставать в семь, ехать в душном автобусе на работу, делать одно и то же, чтобы вечером лечь спать и повторить. Я это не умею.
— Но ты же тоже делаешь одно и то же, — возразил Намджун. — Репетиции, записи, концерты.
— Не-а, — Тэхён помотал головой. — Каждый концерт разный. Каждый день разный. Я могу проснуться и решить, что сегодня я буду петь в розовой кофте и с блестками на лице. Или никому не улыбаться. Или улететь в Пусан на выходные. Обычный человек так не может.
Намджун усмехнулся.
— Ты описываешь свободу. А я говорю про ответственность.
— А это одно и то же, — Тэхён спрыгнул со стола, подошёл к окну, встал рядом. — Чем больше свободы — тем больше ответственности. Парадокс.
Они помолчали. Где-то на улице включился первый утренний автобус — его двигатель зарычал, потом стих. Розовая полоска на горизонте стала шире, ярче.
— Ладно, — сказал Намджун, потягиваясь. — Пойдём спать. Завтра тяжёлый день.
— Сегодня, — поправил Тэхён.
— Сегодня, — кивнул Намджун. — Спокойной ночи.
— Уже утро, — улыбнулся Тэхён.
— Тогда спокойного утра.
Они развернулись и пошли обратно в свои комнаты. Тэхён скрылся за дверью своей спальни, а Намджун задержался на секунду в коридоре, глядя на закрытую дверь. Потом покачал головой, снял очки и ушёл к себе.
---
Россия. Та же квартира, тот же промозглый вечер.
Рита сидела за столом, перекладывая учебники из рюкзака на полку. Уроки она сделала, полы помыла, посуду вымыла. Осталось только ждать завтрашнего дня, который принесёт очередную порцию унижений в школе, очередные насмешки и очередные уроки, которые она и так выучит лучше всех.
В дверях комнаты появилась мать. Уже одетая — короткое платье из дешёвого трикотажа, туфли на высоком каблуке, на губах ярко-красная помада, размазанная у уголков. Пахло от неё духами и перегаром — она успела выпить рюмку перед выходом.
— Я ухожу к Тимуру, — сказала мать, поправляя вырез на груди. — Ты, идиотка, чтоб дома сидела. Поняла? Дверь закрою снаружи.
Рита не повернулась. Стояла спиной, перекладывая тетради.
— Я слышу, — ответила она тихо.
— Слышать мало, — мать повысила голос. — Ты мне запомни: если Артур узнает, что ты шастаешь по ночам с мальчиками, я тебя убью. Своими руками. И труп закопаю в лесу.
— Иди уже, — сказала Рита, не оборачиваясь.
Мать хотела что-то добавить, но передумала. Фыркнула, поправила волосы, развернулась. Её каблуки зацокали по коридору — раз, два, три. Хлопнула входная дверь. Щёлкнул замок — она заперла снаружи.
Рита осталась одна.
Она подошла к двери в комнату, на всякий случай задвинула засов — тот самый, старый, который держался на одном гвозде. Потом вернулась к столу, села на стул, обхватила колени руками.
В комнате было тихо. Только холодильник гудел за стеной на кухне и где-то на лестничной клетке шаги — сосед возвращался с работы.
Рита достала телефон. Зашла на сайт с билетами. Цена на Москву — Сеул чуть упала: двадцать две тысячи. Она пересчитала деньги в тайнике — почти семнадцать. Ещё пять тысяч. Всего пять тысяч отделяли её от билета в один конец.
— Пять тысяч, — прошептала она, глядя на потолок. — Это пятьдесят обедов в школе. Или десять поездок на такси. Или одна пара кроссовок, которые мне не нужны.
Она закрыла приложение. Включила музыку — опять TXT, опять «Run Away». Закрыла глаза и представила, как идёт по улице в Сеуле. Мимо кафе, мимо лавок с едой, мимо людей, которые говорят на языке, который она учила ночами, пока мать храпела под телевизором.
— Скоро, — сказала она себе. — Ещё немного.
За окном ветер гнал сухие листья по асфальту. Октябрь кончался. Ноябрь обещал быть холодным. Но внутри Риты горел маленький, упрямый огонёк, который не мог погасить даже самый сильный ветер.
Она легла на кровать, укрылась пледом и закрыла глаза.
В тысячах километров от неё семеро парней спали в своих постелях. Кто-то видел сны о пустыне и пианино. Кто-то — о сцене и аплодисментах. Кто-то — просто о тишине.
И никто из них не знал, что совсем скоро их миры столкнутся. Что однажды в Сеул приедет девушка с твёрдым взглядом и сломанной судьбой. И что она перевернёт их жизнь так, как они не могли себе представить.
Но это будет потом. А пока — просто ночь. Просто сны. Просто ожидание.