Velvet & Ashes: Her Story

В школьном коридоре пахло хлоркой, дешевой тушью для волос и чужим потом. Стены выкрашены в бледно-зеленый — цвет больничных палат, — а на подоконниках стояли засохшие фикусы, за которыми никто не ухаживал. Рита прошла мимо доски объявлений, где висело расписание уроков и какое-то старое объявление о сборе макулатуры, пожелтевшее по краям.

Урок математики был в кабинете номер двенадцать — в конце коридора, возле пожарного выхода. Дверь скрипела, парты были исцарапаны, на некоторых вырезаны сердечки с инициалами. Рита села на свое место — третья парта у окна, там, где стекло треснуто и заклеено скотчем. Никто рядом не сел. Как обычно.

Учитель — мужчина лет пятидесяти с лысиной и вечно потным лбом — стоял у доски и писал мелом уравнения.

— Маргарита, — вызвал он, даже не поворачиваясь. — К доске.

Рита поднялась, одернула свитер. Прошла между партами, чувствуя на себе взгляды одноклассников. Кто-то зевнул, кто-то шептался с соседом, кто-то просто смотрел в окно.

У доски пахло мелом и старой тряпкой, которой стирали написанное. Рита взяла мел — крошился в пальцах, оставляя белую пыль на коже — и посмотрела на уравнение.

Квадратное. Обычное. Она такие щелкала как орешки еще в прошлом году.

— Находим дискриминант, — начала она, выводя формулу. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало — не от страха, а от холода. В кабинете было градусов пятнадцать, батареи еле грели.

Она решила за три минуты. Корни, проверка, ответ. Всё чисто, без ошибок.

Учитель подошел, проверил, надел очки, сощурился.

— Молодец, Рита, — сказал он, и на его лице впервые за месяц появилось что-то похожее на улыбку. — Пять с плюсом. Садись.

По классу прошелся тихий шепоток — Рита обычно училась на четверки, но не на пятерки с плюсом. Кто-то фыркнул — завистливо. Она не обернулась. Сложила учебник в рюкзак и села на место.

Звонок прозвенел через десять минут — слишком длинных, слишком тягучих. Рита выскочила из класса первой, чуть ли не бегом, потому что внизу живота начало тянуть. Знакомо, до тошноты.

Туалет находился на первом этаже, в торце коридора, где никогда не убирали толком. Плитка треснутая, унитазы с облупившейся эмалью, запах сырости и хлорки смешивался с чем-то кислым. Окна закрашены белой краской — чтобы никто не подглядывал.

Рита забежала в кабинку, закрыла щеколду (едва держалась на одном винтике). Спустила джинсы, трусы — и увидела.

Кровь. Свежая, алая, на белой хлопковой ткани.

— Блядь, — прошептала она, прижимаясь лбом к холодной стене. — Только не сейчас.

Она знала, что прокладок нет. И денег на них тоже — каждый рубль уходил в тайник на побег. Мать не покупала гигиенические средства — говорила, «лишние траты, пользуйся тряпками, я так жила».

Рита достала из кармана джинсов запасную тряпку — кусок старой простыни, сложенный в несколько слоев. Чистый, постиранный вчера руками в раковине, высушенный на батарее. Она положила его на трусы, надела обратно, поправила джинсы.

Руки дрожали. Не от холода — от унижения.

Она вышла из кабинки, подошла к раковине. Мыла руки долго, с мылом, рассматривая свое отражение в мутном зеркале. Девочка с красными глазами и синяками под ними. Толстовка с пятнами — не отстирывается, сколько ни три. Волосы собраны в хвост, но выбиваются пряди, потому что заколки сломались.

В туалет зашли две девчонки из параллельного класса. Катя и Вика — крашеные блондинки с дорогими телефонами в руках. Они остановились на пороге, глядя на Риту.

— О, смотри, — сказала Катя, громко, чтобы было слышно. — Наша нищебродка.

Вика захихикала, закрывая рот ладошкой.

— А ты правда трусами тряпки пользуешься? — спросила она, склонив голову набок. — У моей бабушки есть такие тряпки. Она ими полы моет.

Рита молчала. Выключила воду, вытерла руки об джинсы — бумажных полотенец в туалете не было с прошлого года.

— Слышь, я тебе говорю, — не унималась Катя. — Ты хоть трусы нормальные купи. А то воняет от тебя, как от бомжихи.

— Заткнитесь, — тихо сказала Рита.

— Чего?! — переспросила Катя, делая вид, что не расслышала.

— Я сказала, заткнитесь, — повторила Рита, поднимая глаза. Взгляд тяжелый, злой, такой, что Катя сделала шаг назад.

— Истеричка, — бросила она, но голос уже не такой уверенный.

— Слышала, её замуж выдадут, — шепнула Вика, делая большие глаза. — Вон, папик богатый, сорок лет. Автомастерскую имеет. Ну и повезло ей! Будет как сыр в масле кататься, а мы тут учись, работай.

— С таким-то ебалом? — усмехнулась Катя, глядя на Риту. — Ну, папикам лишь бы молодое...

Рита не выдержала. Слезы брызнули из глаз — злые, горячие, она вытерла их рукавом, но они текли и текли, размазывая тушь по щекам.

Она выбежала из туалета, толкнув плечом дверь. В коридоре никого — звонок еще не прозвенел. Она прижалась спиной к стене, сползла на корточки и заплакала в голос, закрывая лицо ладонями.

Никто не подошел. Никто не спросил, что случилось. Потому что в этом классе с ней никто не общался. Она была изгоем — девочка из бедной семьи, в старых кедах, с тряпками вместо прокладок, у которой мать пьет, а отец неизвестно где.

Звонок прозвенел. Рита встала, вытерла лицо, поправила свитер. Пошла на историю, опустив голову, чтобы никто не увидел её красных глаз.

Кабинет истории находился на втором этаже. Учитель — пожилая женщина с седым пучком и в очках на цепочке — уже стояла у доски, раскладывая карты.

— Садитесь, — сказала она строго, когда Рита вошла. — Опоздание, Маргарита.

— Извините, — прошептала Рита и села на свое место — опять у окна, опять одна.

Учительница начала лекцию:

— Тема сегодня — реформы Петра Первого. Начнем с того, что царь привез в Россию из Европы.

Она взяла указку, ткнула в карту — контур России, европейская часть, с условными значками.

— Картофель, — произнесла она, обводя класс взглядом. — Именно Пётр Первый завез в страну картофель. Крестьяне, между прочим, отказывались его сажать — называли «чертовым яблоком», думали, что он ядовитый. А сейчас — второй хлеб.

Кто-то засмеялся в заднем ряду. Учительница строго посмотрела, смех затих.

Рита слушала вполуха. Она смотрела в окно на серое небо и думала о своем. О картошке, которую они едят каждый день, потому что макароны дороже. О матери, которая жарит её в старом масле до черной корочки. О том, что в Корее картофель вообще не считается едой для бедных — там он стоит как деликатес.

— Маргарита, — учительница вызвала её. — Что ещё привез Пётр из Европы?

Рита моргнула, возвращаясь в реальность.

— Табак, — ответила она тихо. — Бороды велел брить. И... моду европейскую.

— Верно, — кивнула учительница. — Садись.

Рита села. И почему-то подумала, что Пётр, наверное, тоже был жестоким уебаном, как и все в этой стране. Но он хотя бы что-то менял. А здесь — ничего не меняется никогда. Только картошка, тряпки вместо прокладок и мужики за сорок, которые хотят молодую девственницу.

---

Тем временем в квартире Риты.

Мать навела порядок — вымыла посуду, выбросила бутылки, проветрила комнаты. На ней было чистое платье, волосы расчесаны, губы накрашены — она готовилась к приходу Артура, как к приезду важного гостя.

В дверь постучали — три раза, тяжело.

— Иду-иду! — пропела мать, поправляя воротник.

На пороге стоял Артур. В этот раз без цветов, но с конвертом в руке — толстым, белым, явно с деньгами. На нем была кожаная куртка, расстегнутая, под ней — рубашка, которая натягивалась на животе. От него пахло потом, одеколоном и чем-то дешевым, как от нового китайского авто.

— Проходи, Артур Викторович, — мать отступила в сторону. — Чай будешь? Кофе? У меня пирог с яблоками.

— Не надо, — Артур прошел в комнату, тяжело опустился на диван. Пружины заскрипели под его весом. — Садись, поговорим.

Мать села напротив на стул, сложила руки на коленях — как примерная девочка.

— Ну как там моя невеста? — спросил Артур, доставая пачку сигарет, но зажигать не стал — покрутил в пальцах. — Не передумала?

— Всё с ней хорошо, — заверила мать, кивая слишком часто. — В школу ушла, учится. Она у меня послушная, Артур Викторович. Вы не думайте, она просто стеснительная.

— Стеснительная? — Артур усмехнулся, обнажая желтые зубы. — Стеснительная, а дверь не открывает и матом крыть пыталась?

— Молодая еще, глупая, — мать отвела взгляд. — Вы только дайте ей время. Она поймет, как ей повезло.

Артур положил конверт на журнальный столик. Придвинул к матери.

— Тут немного, на расходы. Чтобы девка моя не бедствовала. — Он помолчал, почесал щеку. — Но есть у меня одно условие, Оль.

— Какое? — мать насторожилась, не трогая конверт.

Артур наклонился вперед, понизил голос:

— Мне нужна невинная девка. Поняла? Не какая-нибудь шалашовка, которая по клубам шлялась и ноги раздвигала перед кем попало. — Он стукнул кулаком по столу, так что кружка подпрыгнула. — Мои бывшие жены... обоим было по двадцать пять. И обе, блядь, оказались не девственницами. Врали мне в глаза, пока лекарь не проверял.

Мать побледнела.

— Но Рита... она же...

— Она девственница, надеюсь? — Артур посмотрел ей прямо в глаза. — Я за это плачу, Оль. За свежий товар. Если обман — то и разговор будет другой. И деньги назад попрошу. С процентами.

Мать сглотнула.

— Не волнуйтесь, Артур Викторович, — выдавила она. — Рита у меня... она ни с кем. Я слежу. Девственница она. Честное слово.

Артур откинулся на спинку дивана, удовлетворенный.

— Ну и хорошо. Проверим, конечно. Но я человек честный — поверю на слово. — Он поднялся, диван скрипнул с облегчением. — Зайду на неделе. Пусть девка будет дома. Поговорим по-нормальному, без криков.

— Будет, — закивала мать. — Обязательно будет.

Артур направился к выходу, на ходу застегивая куртку. У двери обернулся:

— И скажи ей: пусть не дергается. Хорошо ей будет со мной. А если нет... — Он не закончил. Ухмыльнулся и вышел.

Мать осталась стоять посреди комнаты. Потом медленно подошла к столу, взяла конверт. Открыла, пересчитала деньги — десять тысяч. Спрятала в карман халата.

В школьном окне отражалось серое октябрьское небо. Рита сидела за партой и смотрела на учительницу, которая рассказывала о картофеле. Она уже не плакала. Только сжимала в кулаке край свитера и повторяла про себя, как молитву:

«Я уеду. Я уеду. Я уеду нахуй из этого пиздеца».