Velvet & Ashes: Her Story

Аудитория литературы находилась на втором этаже, в самом конце коридора, где даже в середине дня было сумрачно. Окна выходили на северную сторону, и октябрьское солнце сюда почти не заглядывало. Зато на подоконниках стояли цветы в горшках — фиалки, герань, какой-то засохший кактус, за которым явно никто не ухаживал. Парты старые, деревянные, с выцарапанными инициалами и сердечками — несколько поколений студентов оставили здесь следы своей вечной любви, которая, наверное, уже забылась.

Преподаватель — мужчина лет пятидесяти с бородкой клинышком и в очках с толстыми линзами — стоял у доски и медленно писал мелом фамилию: Пушкин. Потом повернулся к аудитории, поправил галстук, который съехал набок, и начал говорить. Голос у него был тихий, чуть гундосый, но когда он увлекался, вдруг становился громким и даже каким-то театральным.

— Александр Сергеевич Пушкин, — произнес он, обводя взглядом студентов. — Надеюсь, это имя вам хоть что-то говорит. Если нет — можете сразу собирать вещи и переводиться на факультет менеджмента, там с культурой не заморачиваются.

По аудитории прошёлся тихий смешок.

— Начнем с происхождения, — продолжил преподаватель, поворачиваясь к доске и выводя схему. — По материнской линии в роду Пушкина был Абрам Ганнибал. Уроженец Африки, который стал воспитанником и, если хотите, верным слугой Петра Первого. От него поэту достались кудрявые волосы и, что важнее, горячий, взрывной темперамент.

На заднем ряду Тэхён наклонился к Чонгуку. Их парта стояла у самой стены, возле батареи, которая тихо шипела и грела воздух. Тэхён оперся локтем на стол, подпер голову кулаком и прошептал, не разжимая губ:

— Слышь, Чонгук. У тебя было когда-нибудь такое... ну, чтобы девушка понравилась? Не фанатка, не фотомодель из инстаграма, а просто так?

Чонгук сидел, откинувшись на спинку стула, и лениво крутил в пальцах ручку. На вид он вообще не слушал лекцию — взгляд рассеянный, устремленный в окно. Но услышав вопрос, повернул голову. Поправил волосы — привычка, от которой не мог избавиться.

— С чего ты взял, что я вообще на девчонок смотрю? — ответил он так же тихо, почти одними губами. — У меня времени нет.

— Да ладно, — Тэхён усмехнулся. — Ты не человек. Как можно вообще не смотреть? Вон, на первом курсе одна была... ну, блондинка, длинноногая, с пучком. Ты на неё тогда пялился на перемене.

— Я не пялился, — беззлобно огрызнулся Чонгук. — Я просто смотрел в ту сторону. Потому что там дверь была.

— Ага, конечно. — Тэхён прикусил нижнюю губу, чтобы не засмеяться в голос. — Дверь, которая ходила на высоких каблуках.

Чонгук толкнул его локтем в бок. Тэхён чуть не свалился со стула, но удержался, ухватившись за край парты.

Преподаватель тем временем перешел к следующей части лекции. Он уже отошел от доски и теперь ходил между рядами, заложив руки за спину.

— Бунтарский дух, — провозгласил он, останавливаясь возле третьего ряда и глядя прямо на студента, который пытался спрятать телефон под тетрадью. — Пушкин не умел молчать, когда видел несправедливость. За свои острые политические стихи и эпиграммы он несколько раз отправлялся в ссылки — сначала на юг, потом в глухую деревню Михайловское. Охрана, цензура, запреты. Но он всё равно писал. Потому что не мог иначе.

— Прямо как мы, — шепнул Тэхён Чонгуку на ухо. — Нас тоже в ссылку не отправляют, но если что-то не так ляпнешь — такой скандал будет, что мало не покажется.

— Не сравнивай, — коротко бросил Чонгук. — У него было по-другому. Его могли реально упечь в Сибирь или расстрелять. А нас — только контракт расторгнуть и засудить.

— Ну, это тоже пиздец, — резонно заметил Тэхён. — Без контракта я кто? Никто. Обратно в отцовскую корпорацию? Спасибо, нахуй.

На парте перед ними лежал раскрытый учебник, но никто из них даже не смотрел в него. Чонгук рисовал на полях маленькие квадратики — туда-сюда, туда-сюда. Тэхён смотрел, как двигается рука друга, и думал о чем-то своем.

В двух рядах впереди сидел Чимин. Рядом с ним — Юнги, который положил голову на сложенные руки и делал вид, что внимательно слушает. На самом деле его глаза уже слипались — ночь в студии давала о себе знать. Чимин сидел прямой, как струна, и ловил каждое слово преподавателя. А заодно краем уха ловил и перешептывания сзади.

Когда Тэхён снова что-то сказал и Чонгук усмехнулся, Чимин дернулся. Его плечи напряглись, пальцы сжали ручку так, что та хрустнула. Он уже открыл рот, чтобы обернуться и рявкнуть что-то вроде «заткнитесь, дебилы, профессор смотрит», но Юнги, не поднимая головы, вдруг положил ладонь ему на запястье.

— Не кипятись, — пробормотал Юнги, не разжимая губ. — Они не громче, чем нужно.

— Они вообще не должны разговаривать, — прошипел Чимин, наклоняясь к нему. — У нас рейтинг. Если профессор заметит, что они болтают, он на всех обидится. Потом контрольные будет проверять с лупой.

— А ты у нас староста? — лениво поинтересовался Юнги. Приоткрыл один глаз. — Расслабься. Пусть болтают. Молодость, блядь, один раз бывает. Ну, или два, если повезет.

Чимин вздохнул. Посмотрел на преподавателя — тот увлеченно рассказывал про дуэли, размахивая руками, как заправский актер. Не до них сейчас.

На первом ряду сидели Сокджин и Намджун. Сокджин — невозмутимый, как скала, в своем бежевом свитере, который сидел на нем как влитой. Он слушал профессора и даже кивал иногда — не потому, что соглашался, а потому что считал: преподавателя надо уважать хотя бы внешне. Рядом Намджун делал пометки в толстой тетради. Писал быстро, почти стенографически, потому что собирался потом переработать конспект в статью для студенческого журнала.

— Страсть к дуэлям, — продолжал преподаватель, остановившись у окна и глядя в него с задумчивым видом. — Пушкин был вспыльчивым. Очень вспыльчивым. Он невероятно дорожил своей честью — может, потому, что в те времена честь была единственным, что оставалось у человека, когда у него отнимали всё остальное. За всю жизнь он участвовал или вызывал на дуэль более двадцати раз. Большинство, к счастью, отменялись или заканчивались бескровно.

— Двадцать раз? — прошептал Чонгук, оборачиваясь к Тэхёну. — Это же ебанутый, да?

— Не ебанутый, а принципиальный, — поправил Тэхён. — Разница есть. Он не ради развлечения, а потому, что его постоянно пытались унизить. Плюс жена у него была... Наталья Гончарова. Говорят, очень красивая. Из-за неё и погиб в итоге.

— Тихо там, — бросил через плечо Чимин, не оборачиваясь. Но голос у него был уже не злой — скорее просительный.

Преподаватель вернулся к доске и написал крупно: ДАНТЕС.

— Трагический финал, — сказал он, и голос его стал тише. — Пушкин погиб в самом расцвете сил. Тридцать семь лет. Он защищал честь своей жены, которую публично домогался французский офицер Жорж Дантес. Дуэль состоялась. Пушкин был смертельно ранен. И через два дня умер. Вся Россия оплакивала его.

В аудитории стало тихо. Даже Тэхён перестал шептаться. Чонгук перестал рисовать квадратики и уставился на доску.

— Ирония судьбы, — добавил преподаватель, снимая очки и протирая их платком. — Он, который выжил в двадцати дуэлях, погиб в двадцать первой. Иногда честь стоит дороже жизни. Или, может, просто устал. Кто знает.

Он надел очки обратно. Улыбнулся — грустно, чуть криво.

— Но главное, что он оставил нам. Шедевры. «Евгений Онегин» — роман в стихах. Энциклопедия русской жизни, как говорят критики. Там всё: любовь, разочарование, смерть, скука дворянства. И «Капитанская дочка» — историческая повесть о бунте Пугачева. О верности, долге и о том, как любовь выживает даже в самые темные времена. Рекомендую прочитать. Оба. До следующей недели.

Он посмотрел на часы.

— Урок закончен. Свободны.

Студенты зашевелились, засобирались. Кто-то схватил рюкзак и вылетел в коридор. Кто-то остался дозаписывать лекцию. Намджун не торопясь сложил тетрадь, аккуратно, до последней страницы. Сокджин потянулся — размял плечи, хрустнул шеей.

Чимин вскочил, как ошпаренный. Развернулся к Чонгуку и Тэхёну. Глаза у него горели — не злостью даже, а какой-то внутренней искрой.

— Вы, блядь, вообще охренели? — зашипел он, наклоняясь к их парте. — Вы хоть представляете, что было бы, если бы профессор услышал, как вы треплетесь? Нас бы выперли с лекции. А потом — выговор в деканате. А потом — звоночек в агентство. А потом — пизда.

— Чимин, успокойся, — Чонгук поднял ладони в примирительном жесте. — Мы тихо разговаривали.

— Тихо?! — Чимин чуть не задохнулся от возмущения. — Я за три ряда слышал, что вы про девчонок шепчетесь!

Тэхён встал, закинул рюкзак на плечо. Улыбнулся своей квадратной улыбкой — вроде бы виноватой, но на самом деле ни разу.

— Ну, прости, бро. Захотели узнать у Чонгука, есть ли у него кто-нибудь.

— У него нет и быть не может! — рявкнул Чимин, но тут же понизил голос, потому что пара студентов обернулась. — У нас контракт, Тэхён. Контракт, в котором черным по белому написано: никаких отношений. Никаких свиданий. Никаких слухов. Ты забыл?

— Я ничего не забыл, — Тэхён пожал плечами. — Но это не значит, что я перестал быть живым человеком.

Чимин открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент подошел Юнги. Взлохмаченный, сонный, с термосом под мышкой. Он положил руку Чимину на плечо и слегка сжал.

— Выдохни, — сказал он спокойно. — На нервах далеко не уедешь.

— А на чем уедешь? — огрызнулся Чимин. Но уже тише.

— На хуе. Вокруг света, — невозмутимо ответил Юнги. — Пойдем в столовую. Я кофе хочу. И есть. И спать. И всё одновременно.

---

Столовая университета располагалась в цокольном этаже — низкие потолки, длинные пластиковые столы, запах вареной кукурузы и жареных котлет. Здесь всегда было шумно — звон посуды, гул голосов, музыка из динамиков над раздачей. Сейчас играло что-то попсовое, местное, с синтезаторными переливами.

Ребята взяли подносы. Чонгук набрал риса с кимчи и какой-то суп в маленькой пиале. Тэхён зачем-то взял пирожное с кремом и банку колы. Чимин ограничился салатом и водой — он на диете, очередной. Юнги налил себе огромную кружку кофе и добавил бутерброд с ветчиной. Сокджин взял полный поднос — суп, рис, рыба, овощи, сок, и сверху еще одно пирожное — «для настроения». Намджун — только чай и печенье, потому что забыл поесть перед парой и теперь желудок скрутило.

Сели за дальний стол, у стены, где поменьше народа. Сокджин начал методично уничтожать свою рыбу, подцепляя кусочки палочками с такой грацией, будто участвовал в кулинарном шоу. Намджун размешивал чай и смотрел в стену.

Чимин снова завелся.

— Нет, вы меня, конечно, извините, — начал он, отодвигая тарелку. — Но я реально охреневаю. Вы на лекции, при всех, обсуждаете девушек. А если бы кто-то услышал? А если бы записал? А если бы... блядь, да что угодно!

— Кто мог услышать? — искренне удивился Тэхён. Он откусил пирожное, и крем остался на губе. Чимин махнул рукой, указывая, чтобы тот вытерся. — Профессор говорил громко. Остальные свои тетрадки конспектировали.

— Кроме вас двоих! — не сдавался Чимин.

— Ну и что? — Чонгук зачерпнул суп ложкой, подул, отправил в рот. — Мы не в детском саду. Люди разговаривают на уроках. Это нормально.

— Нормально для обычных студентов! — Чимин понизил голос, наклонился к столу. — Но мы не обычные студенты, Чонгук. У нас другие правила. Ты забыл, как в прошлом году одна девчонка написала пост, что ты на неё посмотрел? Её инстаграм разрывали три дня, твои фанаты угрожали ей, а потом выяснилось, что ты вообще смотрел на табличку с номером аудитории!

Чонгук поморщился.

— Это было уебанство, согласен. Но я не могу перестать быть человеком из-за чьего-то идиотского поста.

— Можешь, — жестко сказал Чимин. — Ты подписал контракт, Чонгук. Мы все подписали. Никаких отношений. Ни с девушками, ни с... — он запнулся, — с кем бы то ни было.

Наступила тишина. Сокджин перестал жевать. Намджун поднял глаза. Юнги сделал глоток кофе и смотрел куда-то в стол.

Тэхён облизал крем с губы. Потом медленно, очень медленно, положил палочки на стол. Взял салфетку, вытер пальцы. Взгляд у него стал какой-то новый — не игривый, а серьезный, почти опасный.

— Чимин, — сказал он спокойно. — Ты сказал «ни с кем бы то ни было». А с парнями? Если я, допустим, гей?

Все замерли.

Чимин открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его лицо сначала побелело, потом покраснело — такая быстрая смена цвета, будто кто-то переключал светофор.

— Ты... что? — выдохнул он.

— Я спрашиваю, — Тэхён говорил ровно, даже как-то слишком спокойно. — Контракт запрещает отношения с девушками. А с парнями? Там ничего не написано про парней. Наверное, потому что они просто не думали, что такое возможно. Но если предположить... чисто гипотетически... что у меня не девушка, а парень. Нарушаю я контракт или нет?

Чимин сглотнул. Посмотрел на Намджуна — тот сидел, замерев, и не знал, что сказать. Посмотрел на Юнги — тот вдруг заинтересованно поднял бровь и впервые за весь день выглядел не сонным. Посмотрел на Сокджина — старший медленно, очень медленно клал в рот кусочек рыбы и делал вид, что ничего не происходит.

— Ты не гей, — наконец выдавил Чимин.

— Откуда ты знаешь? — Тэхён улыбнулся. Но улыбка была не добрая, а какая-то... испытующая. — Я что, тебе признавался? Или ты мне в душу залез? Я просто спросил про гипотетическую ситуацию.

Чонгук смотрел на Тэхёна. В его глазах читалось удивление — и что-то еще, какая-то глубокая, невысказанная мысль.

— Тэхён, — позвал он тихо. — Ты серьезно?

— А ты как думаешь? — Тэхён не обернулся к нему. Смотрел только на Чимина. — Я просто хочу понять логику контракта. Если я встречаюсь с девушкой — меня наказывают. Если я встречаюсь с парнем — это не запрещено, потому что никто даже не подумал об этом. Получается, лазейка есть, да?

Чимин сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони.

— Ты... ты не можешь так шутить, — произнес он с трудом. — Это не смешно.

— А я и не шучу, — ответил Тэхён. И отодвинул тарелку. — Ладно. Я поел. Пойду, пока следующая пара не началась.

Он встал, взял поднос и пошел к раздаче. Чимин сидел, глядя ему в спину, и не мог вымолвить ни слова.

Юнги допил кофе одним глотком. Поставил кружку на стол.

— На самом деле, — сказал он равнодушно, — в контракте написано «романтические отношения», а не «с девушками». Так что тема закрыта.

Чимин резко повернулся к нему.

— Ты что, на его стороне?

— Я на стороне логики, — Юнги пожал плечами. — Если бы ты слушал юристов, когда подписывал, ты бы знал, что пункт сформулирован гендерно-нейтрально. Так что никакой лазейки нет. Тэхён просто троллит тебя. Расслабься.

Чимин выдохнул. Но расслабляться, кажется, не собирался.

Сокджин доел рыбу. Вытер губы салфеткой. Посмотрел на Намджуна.

— У Пушкина, кстати, тоже были сложности с запретами, — заметил он как бы между прочим. — Он писал то, что хотел. И жил, как хотел. И умер, потому что не мог иначе. Может, нам стоит брать с него пример?

— Только не в части дуэлей, — буркнул Намджун. — И не в части смерти в тридцать семь.

— Смерть — это перебор, согласен, — кивнул Сокджин. — Но остальное... остальное неплохо.

Чонгук молчал. Он смотрел в ту сторону, куда ушел Тэхён. И почему-то думал о Пушкине, который двадцать раз чуть не убил себя и на двадцать первый — таки убился. Из-за чести. Из-за женщины. Или из-за чего-то еще, о чем никто уже никогда не узнает.

— Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Репетиция через час.

Чимин открыл рот — явно хотел сказать еще что-то про осторожность, про контракт, про то, как легко потерять всё. Но Чонгук уже ушел. Быстро, не оглядываясь, закинув рюкзак на одно плечо.

В столовой шумели студенты. Кто-то смеялся, кто-то зубрил термины к следующей паре, кто-то просто сидел в телефоне. Никто не заметил, как на несколько секунд воздух между семерыми стал тяжелым, как перед грозой.

А в России, за тысячу километров, Рита уже договорилась о продаже сережек и пересчитывала в копилке монеты. У неё было шесть тысяч восемьсот рублей. Это мало. Но это — начало.