Velvet & Ashes: Her Story

После литературы университетская столовая постепенно пустела. Кто-то убежал на следующую пару, кто-то курил на улице, кто-то просто слонялся по коридорам без дела. Осенний свет через маленькие окошки цокольного этажа уже не пробивался — там, наверху, сгущались тучи, обещая дождь к вечеру.

Чонгук сидел за столом один. Вернее, он думал, что один. Перед ним стояла уже остывшая кружка чая, который он так и не допил. Пальцы машинально крутили серебряное кольцо — подарок Чимина. Взгляд уткнулся в пластиковую столешницу, на которой кто-то шариковой ручкой написал «Чимин + ?» и зачеркнул. Чонгук даже не заметил, когда это появилось.

— Привет.

Он поднял голову. Перед ним стояла девушка. Невысокая, с каштановыми волосами, собранными в низкий хвост, в простой серой толстовке и потертых джинсах. Никакой косметики — только блеск для губ и чуть подведенные брови. В руках — поднос с остатками завтрака: недоеденный рис, пустая чашка из-под кофе.

Ли Минсо. С первого курса. Чонгук её знал — ну, то есть видел несколько раз в коридорах. Она всегда носила с собой мятные конфеты и раздавала их всем подряд. Один раз даже ему сунула, он тогда взял, чтобы не обижать. Конфета была кисло-сладкая, и он почему-то запомнил это.

— Привет, — ответил он негромко. Не встал, не улыбнулся. Просто смотрел выжидающе.

Минсо поставила поднос на соседний стол — как бы невзначай, но так, чтобы освободить руки. Потом повернулась к нему. Её лицо было спокойным, но пальцы слегка дрожали. Только очень внимательный мог заметить.

— Ты не против сходить со мной в кино? — спросила она. Голос звучал ровно, но в конце чуть сорвался — на полтона выше.

Чонгук замер. Даже перестал крутить кольцо. Посмотрел на неё внимательнее — на эти каштановые волосы, на простую толстовку без брендов, на дешевые кеды, у которых отклеивался носок. Она явно не из богатых. И явно не из тех, кто привык получать отказы.

— Против, — сказал он коротко. Встал, чтобы не смотреть на неё сверху вниз — так было бы еще хуже. — Найди себе другого парня.

Сердце у Минсо пропустило удар. Она ожидала чего-то такого — ну, он же айдол, у них запреты. Но чтобы так прямо, без всякого «извини» или «может быть»? Просто «против»?

— Но я с тобой хочу, — сказала она. И сама удивилась своей наглости. Где-то внутри всё дрожало, но язык работал сам по себе. — Не с другим. С тобой.

Чонгук вздохнул. Тяжело, с какой-то усталостью, которая не вязалась с его возрастом.

— Слушай, ты, наверное, хорошая девчонка. Но у меня контракт. И вообще... я не ищу никого. Извини.

«Извини» прозвучало как пощечина. Потому что оно было искренним. Он правда извинялся, и это бесило больше, чем если бы он просто послал нахуй.

В этот момент из-за колонны вынырнул Чимин. Он как раз возвращался из туалета и увидел эту картину — Минсо стоит, Чонгук стоит, между ними напряжение, как перед дракой. Чимин подошел быстрым шагом, встал рядом с другом.

— Ты слышала, что он сказал? — голос у Чимина был ледяной. — Он против. Иди, найди кого-нибудь другого. Вон, в универе полно парней, которые будут рады.

Минсо посмотрела на Чимина. Красивый, конечно. Но не её тип. И вообще — кто он такой, чтобы лезть?

— Я не тебя спрашивала, — отрезала она. — Чонгук сам может за себя ответить.

— Он уже ответил. — Чимин скрестил руки на груди. — Ты тупая или прикидываешься?

Вот тут что-то щелкнуло. Минсо не считала себя взрывной, но последние дни были дерьмовыми — дома мать ругалась из-за денег, в универе Юна с подружками опять обзывали «шваброй», а тут еще этот выпендрежник с идеальной прической лезет со своим «тупая».

Она не думала. Просто схватила со стола первую попавшуюся бутылку — это оказался соевый соус в прозрачном пластиковом флаконе, который оставил какой-то студент. Открутила крышку — и вылила содержимое на Чимина.

Прямо на грудь. На светлую водолазку, которую он, блядь, только вчера купил.

Темная, соленая жидкость растеклась по ткани, закапала на джинсы. Чимин замер, раскрыв рот. Соус капал с его подбородка — немного попало и на лицо.

— Ты... ты охренела?! — выдохнул он, когда до него дошло.

Минсо уже не слушала. Она развернулась и пошла прочь. Быстро, чеканя шаг, так, чтобы никто не увидел, как у неё трясутся руки.

Отошла к столику, где сидели Намджун и Сокджин. Намджун как раз читал что-то в телефоне, поднял глаза — и увидел приближающуюся девушку и позади неё Чимина в мокрой водолазке, который орал матом на всю столовую.

— О, — сказал Сокджин, когда Минсо прошла мимо. Проводил её взглядом. Потом перевел взгляд на Чимина. И не выдержал — рассмеялся. Громко, звонко, от всей души. — Чимин-и, ты... ты выглядишь как салат, заправленный соусом!

Намджун тоже улыбнулся, но быстро спрятал улыбку. Полез в рюкзак, достал пачку влажных салфеток и протянул Чимину.

— Держи. И перестань бегать за каждой девушкой, которая подходит к Чонгуку. Он сам разберется.

— Она меня соусом облила! — возмущенно заорал Чимин, вытирая лицо. Салфетки пахли лимоном, но соус уже въедался в ткань. Водолазку, похоже, можно было выбрасывать.

— А ты не лез бы, — философски заметил Сокджин, продолжая улыбаться. — Вмешался в чужой разговор, получил по заслугам.

Чимин хотел ответить, но в этот момент Чонгук уже бежал вслед за Минсо. Он выскочил в коридор, догнал её у выхода на лестницу.

— Стой! — крикнул он, хватая за локоть.

Минсо обернулась. Глаза у неё были мокрые — но не от слез, а от злости.

— Отпусти, — сказала тихо, почти шепотом.

— Нет. — Чонгук сжал пальцы чуть сильнее, но не больно. — Ты что, совсем дура? Зачем ты Чимина облила? Он же ничего плохого не сделал. Он просто защищал меня.

— А я не просила защищать! — выкрикнула Минсо. — Я пришла к тебе, Чонгук. Я хотела просто сходить в кино. Как обычные люди. Без подписчиков, без контрактов, без всей этой хуйни. А этот ваш... твой друг приперся и начал унижать меня. «Тупая», «иди найди другого». Я терпеть не буду.

Чонгук отпустил её локоть. Опустил руки. Смотрел на неё — на эту маленькую, злую, дрожащую девчонку в дешевых кедах. И почему-то вспомнил себя в её возрасте — когда он только приехал в Сеул, ничего не умел, кроме как петь и танцевать, и каждый день боялся, что его выгонят.

— Ты подлая стерва, — сказал он. Без злобы. Констатация факта.

Минсо улыбнулась. Криво, с вызовом.

— Пусть я и стерва, — произнесла она, медленно, по слогам, чтобы он точно расслышал каждое слово. — Но я буду твоей, мой зайка.

Развернулась и ушла вниз по лестнице. Её шаги гулко отдавались в пустом пролете.

Чонгук остался стоять, глядя ей вслед. «Зайка». Никто никогда так его не называл. Это было... странно. И капельку мерзко. Но почему-то он не мог выкинуть это слово из головы.

---

В тысячах километров, в промозглом российском городе, начинало темнеть. Уличные фонари зажигались один за другим, но в переулках между гаражами было всё так же черно, хоть глаз выколи.

Рита сидела на подоконнике в своей комнате и ждала, когда мать уйдет. Та, на удивление, вернулась от Тимура быстро — часов в шесть вечера, пьяная в хлам, с размазанной тушью под глазами и синяком на шее (засос, блядь, который не стеснялась показывать). Рита слышала, как она вошла, выругалась на кота, которого у них не было, и рухнула на диван. Через десять минут — храп. Мать отключилась.

Рита выждала еще полчаса. Потом тихонько, на цыпочках, прошла в прихожую, взяла шкатулку с серьгами, сунула в карман толстовки. Окно в её комнате выходило во двор, на пожарную лестницу. Старая, ржавая, скрипучая, но вполне пригодная для побега. Она открыла створку, перекинула ногу — в кедах, без джинсов? Нет, джинсы на ней были, конечно. Она же не собиралась выходить без штанов.

Спрыгнула на лестницу. Металлические ступеньки звякнули под ногами. Рита замерла, прислушалась — мать храпела. Никто не проснулся.

Двор был пуст. Только бездомный пес копался в мусорном баке. Рита обогнула дом, вышла на улицу. Навстречу — ветер, холодный, октябрьский, пробирающий до костей. Она натянула капюшон и пошла к метро.

Встретились у выхода, как и договаривались. Покупательница оказалась девушкой лет двадцати, в пуховике и с ярко-красной сумкой через плечо. Короткая стрижка, серьга в носу, на пальцах — дешевые кольца. Она взяла серьги, повертела перед глазами, поднесла к фонарю.

— Хорошие, — сказала хрипловатым голосом. — Настоящие?

— Понятия не имею, — честно ответила Рита. — Мне сказали, золото. Но я не проверяла.

Девушка усмехнулась. Достала из кармана пуховика пачку денег — пятитысячные, новенькие, хрустящие. Отсчитала две.

— Десять тысяч. Сдачи не надо, — сказала она, сунув купюры в руку Риты. — Купи себе новые кроссовки. А то на тебя смотреть жалко.

Рита посмотрела на свои кеды — потертые, с дыркой на носке, где виднелся грязный носок. Краснея, спрятала деньги в другой карман.

— Спасибо, — выдавила она.

— Не за что. Удачи, мелкая. — Девушка развернулась и ушла, покачивая бедрами. Её красная сумка исчезла в толпе.

Рита сунула руки в карманы и пошла обратно. В кармане — десять тысяч. Серьезные деньги для неё. Почти билет до Москвы. Почти.

Она шла по темнеющим улицам, сворачивая во дворы, чтобы сократить путь. До дома — минут двадцать, если через гаражи. Обычно она не ходила там в темноте, но сегодня почему-то решила рискнуть. Может, потому что голова была занята деньгами и планами. Может, потому что просто устала идти в обход.

Переулок между гаражами был узким — метра два шириной. Слева и справа — железные ворота, облупившаяся краска, замки. Кое-где разбитые фонари. В конце переулка — тупик и еще один поворот. Рита прошла уже половину, когда услышала шаги сзади.

Она оглянулась. Мужчина. Лет сорока девяти, на вид. В грязной куртке, из-под которой торчала тельняшка. Лицо обветренное, красный нос — пьющий, наверное. Ростом выше неё на голову, плотный, с большим животом.

— Эй, красавица, — сказал он, скалясь. Зубы гнилые, прокуренные. — Постой-ка.

Рита ускорила шаг.

— Красавица, я сказал, постой! — Он тоже ускорился. Шаги зазвучали чаще, тяжелее.

Она побежала.

Но он оказался быстрее. Схватил за капюшон, дернул назад, так что она чуть не упала. Рита закричала — хрипло, с надрывом, но вокруг ни души. Гаражи, темнота, пустые дворы.

— Молчать, сука! — Он зажал ей рот ладонью. От его руки воняло махоркой и немытым телом. Прижал к себе — грубо, тяжело, животом в спину. — Идем, идем, не шуми.

Он потащил её к одному из гаражей. Толкнул плечом ворота — те оказались незапертыми, со скрипом открылись. Внутри — запах масла, бензина и сырости. Темнота, только тусклый свет с улицы через щель.

Рита брыкалась, царапалась, пыталась укусить его за руку. Он разозлился. Швырнул её на землю — бетонный пол больно ударил по спине. А потом пнул в живот. Тяжелым ботинком, с размаху.

Рита согнулась пополам, из легких вышибло воздух. В глазах потемнело, во рту — привкус крови. Она не могла дышать, не могла кричать.

Он наклонился над ней. В свете из щели блеснуло лезвие — нож, кухонный, с черной ручкой.

— Будешь сопротивляться — убью, — сказал он спокойно, как о погоде. — Поняла, дура?

Она кивнула. Потому что боялась. Потому что нож был близко. Потому что сил уже не осталось.

Он отбросил нож в сторону — тот звякнул о бетон. Потом принялся стягивать с неё джинсы. Грубо, срывая пуговицу, расстегивая ширинку. Рита дернулась, но он навалился сверху — тяжелый, вонючий, неумолимый.

Джинсы оказались где-то на коленях. Он стащил их до щиколоток, потом снял совсем. Холодный воздух коснулся голых ног. Рита лежала в одних трусах — белых, с маленьким цветочком, купленных на рынке за сто рублей.

— Хорошая девочка, — пробормотал он, нащупывая пальцами резинку трусов. — Сейчас мы...

Он потянул вниз.

В этот момент что-то щелкнуло в голове у Риты. Не страх. Не отчаяние. Чистый, животный инстинкт выживания. Она согнула ногу и со всей силы пнула его в пах — туда, где у мужчин самое уязвимое место.

Он взвыл — глухо, с присвистом. Схватился за промежность, откатился в сторону. Рита не стала ждать. Вскочила. Голая ниже пояса, без джинсов, только трусы (или уже без трусов? Она не поняла, успел он снять или нет). Вылетела из гаража. Пулей. Не чувствуя ног, не чувствуя боли в животе, только ветер — холодный, хлещущий по голым ляжкам.

Она бежала через дворы, через лужи, перепрыгивая через бордюры. За спиной — тишина. Он не погнался. Не смог.

До окна своей комнаты — через пожарную лестницу. Руки дрожали так, что она едва открыла створку. Ввалилась внутрь, упала на пол. Жесткий ковролин ободрал колени.

Дверь в комнату она заперла — на засов. Накинула одеяло на плечи, села на кровать. Мать храпела в зале — не проснулась.

В кармане толстовки все ещё лежали деньги — десять тысяч. Рита достала их дрожащими пальцами, пересчитала. Две бумажки по пять тысяч. Одну она сунула в тайник — под оторванный плинтус, где хранились сбережения. Вторую — в учебник по корейскому, между страниц.

Потом легла. Посмотрела вниз. На ногах — только носки. Джинсов нет. Трусов... она провела рукой по бедру.

Трусов тоже нет.

Он успел. Он снял их, прежде чем она пнула. Или они остались в гараже. Или свалились по дороге, когда она бежала. Рита не знала. И не хотела знать.

Она закрыла глаза. Слезы потекли сами — горячие, бессильные, злые. Она плакала не от страха — уже нет. От унижения. От того, что какой-то вонючий мужик в грязной куртке снял с неё трусы, и она ничего не могла с этим поделать.

— Я уеду, — прошептала она в подушку, чтобы мать не услышала. — Я уеду, и это место сдохнет без меня.

На подоконнике лежала тетрадь с саблиминалами. Раскрытая. Ручка рядом.

Она взяла ручку и написала поверх старого текста, поверх «Я уже учусь в Сеуле», одну новую фразу, выводя каждую букву с ненавистью:

Никогда больше. Никогда, блядь, больше.

И зачеркнула. Написала снова. Чисто, крупно, во весь лист:

Я выживу. И я уеду.