Глава 2. Бархатная шкатулка
В коридоре пахнет дешевым одеколоном и потом. Этот запах Рита узнает из любой точки квартиры — он въелся в память еще год назад, когда мать снимала ту чёртову квартиру у «дяди Артура». Тогда он казался просто противным. Сейчас — тошнотворным.
Мать за дверью вдруг замолкает. Перестает колотить. Рита слышит, как она поправляет волосы, одергивает халат, голос становится приторно-сладким, как сироп от кашля.
— Ой, Артур Викторович! А мы вас не ждали так рано! Проходите, проходите, разувайтесь.
Рита замирает. Прижимается лбом к двери. Сердце колотится где-то в горле, под ребрами, в кончиках пальцев. Она слышит тяжелые шаги в прихожей — грузный мужчина переминается с ноги на ногу, кряхтит. Потом звук целлофана — цветы, блядь. И глухой удар — что-то твердое и тяжелое ставят на тумбочку.
— Ну, где моя невеста? — голос у Артура — прокуренный баритон, с хрипотцой, которая появляется от дешевых сигарет и еще более дешевого виски. — Позови, Оль, познакомимся поближе.
Риту выворачивает от одного слова «невеста». Ей семнадцать. Ему сорок. И он, сука, даже не спрашивал её согласия.
Мать — Ольга, заплывшая жиром женщина с крашеными в рыжий волосами — суетится вокруг гостя. Рита слышит, как она причитает:
— Да она сейчас, выходит, стесняется просто. Молодая ещё, глупая. Вы не думайте, Артур Викторович, она хорошая девочка, послушная. Просто характер есть.
— Я люблю с характером, — хмыкает Артур. — Смирные быстро надоедают.
Рита зажимает рот ладонью, чтобы не заорать. Потому что орать хочется. В голос, благим матом, так, чтобы стекла вылетели. Но она молчит. Смотрит на свои дрожащие пальцы, на чернильные пятна от ручки. В ушах всё ещё гудит саблиминал, который она слушала час назад. «Я уже учусь в Сеуле». Как же, ага.
— Маргарита! — голос матери становится требовательным, с металлическими нотками. — Выходи, слышишь! Не позорь меня перед человеком!
Рита не отвечает. Просто зажмуривается. Натягивает капюшон толстовки на голову и сворачивается клубком на продавленном матрасе. В комнате бардак — пустые чашки, учебник по корейскому на полу, закладка из бумажки торчит между страниц. На стене — распечатанный на принтере постер Сеула: башня Намсан с огнями, река Хан в лучах заката. Картинка из интернета, низкого качества, с пикселями. Но для Риты — это окно. Единственное окно в мир, где нет матери, нет Артура, нет этой конуры с запахом табака.
— Маргарита, блядь, — мать начинает злиться. Слышно, как она топает к двери, дергает ручку. — Открой, я сказала! Ты чего устроила? Люди пришли!
— Оль, не надо так, — Артур, видимо, кладет ей руку на плечо. — Девушка стесняется, понимаю. Подарки сначала, знакомство потом. Дай-ка мне...
Рита слышит, как он тяжело плюхается на скрипучий диван в зале. Звякает посуда — мать, похоже, наливает чай. Разговор переходит на приглушенные тона. Рита слышит обрывки:
— ...документы я подготовил, Оль, не переживай. Как восемнадцать — сразу в загс. Квартира в центре, машина, счета в банке. Она будет как за каменной стеной.
— Ой, Артур Викторович, да я за вас каждый день молюсь, — льстит мать. — Такая партия для нашей Риты... она еще поймет, куда ей повезло.
Рита сжимает зубы так, что сводит челюсть.
Через пять минут — шаги в коридоре. Медленные, тяжелые. Артур подходит к её двери. Стучит. Не кулаком — жирными пальцами, украшенными перстнем, по старому ДСП.
— Рита, дочка, открывай, — голос у него вкрадчивый, масленый. Как у мужика на рынке, который заманивает в свой ларёк. — Я тебе подарки принес. Красивые. Ты только глянь.
Она молчит.
— Ну что ты, в самом деле, как маленькая? — Артур тяжело вздыхает. — Я человек серьезный, не хулиган какой. Жить у меня будешь, ничего не знать. Чего тебе еще надо?
— Отвалите, — выдавливает Рита через силу. Голос ломается, но звучит громко. — Я не выйду.
С той стороны повисает пауза. Потом мать вступает, агрессивно:
— Слышь, ты, выродок! Открывай дверь, пока я её с петель не сняла!
— Оль, Оль, тише, — Артур явно делает ей знак замолчать. — Не надо скандалов. Я сам.
Он снова стучит. Три раза. Размеренно.
— Рита, я тут тебе серьги принес. Из настоящего золота, с камушком. Семь тысяч рублей стоят. Мать подтвердит, покажи чек из салона, — он, видимо, протягивает матери какой-то бумажку. Та радостно кудахчет:
— Семь тысяч, Рита! Ты слышишь? Настоящие! Вон какие красивые, в бархатной коробочке! Цветы тоже, глянь, какие розы — метровые почти!
Рита подползает к двери. Садится на корточки и смотрит в щель между полом и дверью — там, где фанера отходит от старой коробки. Видит край дивана, дешевый ковер, и — мужские ботинки. Огромные, черные, стоптанные. Ножищи, блядь, как у слона.
— Выйди, дочка, просто посмотри, — уговаривает Артур. Голос делается вкрадчивым, почти ласковым. — Не хочешь замуж — не пойдешь. Но ты ж не зверь, да? Человек к тебе с добром, а ты в дверь прячешься. Не красиво.
Рита знает, что это ложь. Как только она откроет — всё. Схватят, поведут под венец, запрут в квартире с этим жирным стариком. Она читала такие истории. Они всегда кончаются плохо.
— Уходите, — повторяет она. Громче. Слезы уже высохли, осталась только злость. Холодная, как лед на ветровом стекле. — Я сказала — не выйду.
Мать взрывается. Она бьет ногой по двери так, что Рита отшатывается.
— Сука ты неблагодарная! Всю жизнь на тебя положила, а ты! Да знаешь ли ты, что этот мужчина — лучший вариант? Кому ты нужна со своим корейским идиотским? Никому! Корейцы твои в лицо не видели, а ты тут принцессу корчишь!
Артур её осаживает. Но в голосе уже меньше терпения, больше стали.
— Оль, не надо. — Потом, уже к Рите, ледяным тоном: — Девочка, я терпеливый, но не вечно. Откроешь сама — хорошо. Не откроешь — приедут ребята, снимут дверь за минуту. Позориться будешь перед соседями. Думай.
Он отходит. Тяжелые шаги — в зал. Звякает чашка, ложечка.
Рита остается у двери. Смотрит на свои руки, которые трясутся. На серьгу в ухе — маленький серебряный гвоздик, купленный за двести рублей на рынке. И думает о бархатной шкатулке, которая лежит где-то там, на тумбочке. Семь тысяч рублей. Это много? В её мире семь тысяч — это аренда комнаты в Сеуле на месяц, если найти дешевое общежитие. Или триста поездок на метро. Или учебники на семестр.
Или цена её свободы.
Артур начинает рассказывать матери про свою автомастерскую — какой у него бизнес, какие клиенты, сколько «зелени» просит за ремонт иномарок. Голос у него становится важным, надутым — чувствуется, что человек привык, чтобы его слушали с открытыми ртами. Мать поддакивает, восхищается, причитает.
Рита достает телефон. Заходит в приложение грантов на обучение за рубежом — то самое, которое заполняла ночами, когда мать засыпала под телевизором. Заявка всё еще на рассмотрении. Срок — через три недели.
«Пожалуйста, — шепчет она в пустоту, — пожалуйста, заберите меня отсюда».
За стеной Артур допивает чай. Громко рыгает. Говорит:
— Ладно, Оль. Я заеду завтра в это же время. Ты к тому моменту уговори её, поняла? Или дверь снимут.
— Сделаем, Артур Викторович, сделаем, — кудахчет мать.
Тяжелые шаги — к выходу. Хлопает входная дверь.
Рита выдыхает. Впервые за час. И начинает тихо, очень тихо плакать — без звука, только слезы текут по щекам и капают на потертые джинсы.
Тетрадь с саблиминалами лежит на подоконнике. Раскрытая. На новой странице, поверх фразы «Я уже учусь в Сеуле», она выводит дрожащей рукой:
Я не выйду за Артура. Я сбегу. Любой ценой.
И зачеркивает последние три слова. Пишет сверху:
Я сбегу. Точка.