Velvet & Ashes: Her Story

Октябрь в этом городе пахнет гнилыми листьями, промозглой сыростью и безнадегой. Рита ненавидит этот запах с детства. Она влетает в подъезд, перепрыгивая через сломанную ступеньку, и уже на втором этаже слышит знакомый, до зубного скрежета, голос матери.

— Маргарита! Немедленно домой, пока я не вышла сама!

Рита сжимает ключи так, что те впиваются в ладонь. Плевать. Она топает выше, на четвертый этаж. Дверь в квартиру приоткрыта — мать, видимо, поджидала у окна и заметила, как дочь свернула во двор.

— Я здесь, — бросает Рита глухо, перешагивая порог.

С первого шага она понимает — сегодня будет пиздец похлеще обычного.

В коридоре воняет дешевым табаком и чем-то подгоревшим. На кухне гора немытой посуды, окурки в блюдце, пустые бутылки из-под пива. Мать сидит за столом в халате, с сигаретой в пальцах, напротив нее — мусорный пакет с чьими-то вещами. На столешнице — раскрытый паспорт Риты и какая-то ксерокопия.

— Снимай обувь и иди сюда, — голос матери ледяной, хоть сама она слегка покачивается. Пьяна, но не вусмерть, а в той стадии, когда злость обретает хирургическую точность.

Рита не снимает ботинки. Так и стоит в грязных осенних кедах на истертом линолеуме.

— Что опять случилось?

— Ты выходишь замуж. — Мать затягивается, выпускает дым в потолок. — Артур согласился. Ему, конечно, уже сорок, но он богатый, нормальный мужик. Хватит мне тут воздух портить.

У Риты останавливается сердце. На секунду — совсем. Потом начинает биться где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Чего-чего? — переспрашивает она тихо.

— Артур, дочка. Помнишь, дядя Артур? Мы у него в прошлом году квартиру снимали. Он предложение сделал. — Мать усмехается, тушит окурок в недоеденную кашу. — Сказал, что ты скромная, хозяйственная. Повезло тебе.

— Мне семнадцать, — голос Риты дрожит, но она старается держать лицо. — Это, блядь, незаконно.

— Законно, если я, как мать, подпишу. — Мать хлопает ладонью по ксерокопии. — Вот тут все бумаги. В феврале восемнадцать исполнится — и под венец. Он тебя в свою квартиру в центре заберет, будешь как сыр в масле кататься. А мне — спасибо скажешь.

Рита смотрит на эту женщину. На её отечные мешки под глазами, на сальные волосы, на халат в пятнах. И чувствует не страх даже — тошноту. Тягучую, подкатывающую к горлу.

— Я ни за кого не выйду. — Рита медленно, очень медленно расшнуровывает один кед, потом второй. Ступает босыми ногами в носках по холодному полу. — Тем более за какого-то старого хрена, который меня в подъезде лапал, когда мать в магазин выходила.

Мать встает. Резко, так что стул опрокидывается. Она ниже дочери на полголовы, но в ней столько злой энергии, что кажется больше.

— Ах ты сука неблагодарная! — голос срывается на визг. — Я на тебя всю жизнь положила, кормила-поила, а ты мне — старый хрен?! Да он тебе любой шмот купит, в любую страну увезет!

— Так поезжай сама, раз он такой расчудесный, — огрызается Рита, и в следующую секунду в неё летит пепельница. Тяжелая, стеклянная. Пролетает в сантиметре от виска и разбивается о стену.

— В комнату! — орет мать. — Вон отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели! Запру — будешь до свадьбы сидеть, поняла?!

Рита даже не бежит. Идет медленно, чеканя шаг, захватывает по пути свой рюкзак. За спиной мать мечет громы и молнии, обещает выдрать ремнем, сдать в детдом, отправить к тетке в Урюпинск. Рита захлопывает дверь своей комнаты — тонкую, фанерную, с ручкой, которая держится на соплях. Поворачивает ключ. Старый заморышный засов.

Мать колотит в дверь с другой стороны. Потом плюет и идет на кухню дозваниваться до Артура — слышно, как дрожащими руками набирает номер и сразу начинает жаловаться: «она дура, не понимает своего счастья, ты не думай, я ее уговорю».

Рита сползает по двери на пол. Обхватывает колени. В комнате бардак — одежда на стуле, учебники грудой, на подоконнике засохший кактус, которому похер на всё. И тетрадь.

Она тянется к рюкзаку, достает черную общую тетрадь в клеенчатой обложке. На первой странице крупно: «САБЛИМИНАЛЫ. НЕ ТРОГАТЬ, СУКИ». Открывает на середине. Ручка — синяя, дешевая, но пишет хорошо.

Рита пишет на чистом листе. Строчка за строчкой. Не проговаривая вслух, просто водя ручкой по бумаге, вдавливая её почти до дыр.

Я хочу учиться в Сеуле.

Останавливается. Смотрит на эти буквы. Вокруг всё хреново — дверь ходит ходуном от материнских ударов, за стеной орет телевизор, пахнет жареной картошкой и разочарованием. А на листе — чистое обещание.

Я уже учусь в Сеуле.

Пишет, и губы начинают дрожать. Потом плечи. Потом всё тело трясет мелкой дрожью. Рита закусывает край ручки, до боли, до металлического привкуса. Не помогает. Из глаз выкатываются слезы — злые, обжигающие, они капают на тетрадь, расплывают чернила.

Я уже учусь в Сеуле. Я уже учусь в Сеуле. Я уже учусь в Сеуле.

Она пишет эту фразу снова и снова, заполняя строчку за строчкой, пока ручка не начинает царапать бумагу насквозь. Слезы застилают глаза, она их не вытирает. Просто смотрит на мокрые разводы, на синие буквы, которые превращаются в серые кляксы.

— Я буду там, — шепчет она в пустоту. — Я, блядь, буду.

Мать за дверью орет, что выбьет замок. Рита натягивает наушники. Включает свои же саблиминалы — на максималках. Гулкое «хочу-хочу-хочу» с подложкой из белого шума заполняет череп. Закрывает глаза. И плачет дальше, потому что больше ничего не остается.

---

Сеул. Университет иностранных языков. Осень здесь совсем другая — мягкая, с золотистыми кленовыми листьями на аккуратных аллеях и теплым ветром, который не пробирает до костей.

В аудитории на третьем этаже гуманитарного корпуса лекция по истории Восточной Азии. Преподаватель — пожилой профессор с тонкими усами — рассказывает про императрицу Ки, которая из корейской простолюдинки стала властительницей монгольской империи Юань.

Чон Чонгук сидит на предпоследнем ряду, у окна. На нем свободный черный свитер с широким воротом, джинсы с прорехами на коленях, на правой руке серебряное кольцо — подарок Чимина на день рождения. В ушах незаметные наушники, из которых на самом деле ничего не играет — он их просто носит, чтобы люди не подходили лишний раз. Каштановые волосы длиннее, чем обычно, падают на глаза, он постоянно их смахивает.

Рядом Тэхён развалился на стуле, как дома на диване. Ноги вытянуты под парту соседа спереди, на лице — полное безразличие. На Тэхёне винтажная футболка с порванным принтом, поверх — оливковый кардиган, который, судя по этикетке, стоит как ползарплаты обычного студента.

— ...и императрица Ки обладала невероятной политической интуицией, — гундосит профессор, водя указкой по карте. — Она смогла сохранить влияние даже после падения династии...

— Слушай, Чонгук, — шепотом начинает Тэхён, даже не поворачивая головы, просто кося глазом в сторону друга. — Эта тетка, получается, замутила такой апдейт... из кореянки в императрицы. Это как с нуля до топ-чартов, да?

Чонгук убирает прядь волос со лба. Взгляд рассеянный — он вроде бы слушает профессора, но мысли где-то далеко. В студии, где застыл недобитый бит, или в спортзале, где сегодня вечером нужно отработать удары.

— Не сравнивай историю с чартами, Тэхён, — отвечает он тихо, наклоняясь ближе. Голос низкий, чуть хрипловатый — после утренней репетиции связки еще не отошли. — Там реально власть, кровь, интриги. А у нас — просто песни.

— Просто песни? — Тэхён округляет глаза, драматично хватается за сердце. — Ты слышишь себя? Твои песни — на стадионах поют. Тоже власть, кстати.

Сзади, через два ряда, Хосок бросает в их сторону скомканную бумажку. Попадает прямо в плечо Чонгука. Тот оборачивается. Хосок сидит, подперев голову кулаком, и делает страшные глаза: мол, заткнитесь, профессор уже два раза на вас покосился.

Чимин, который пристроился справа от Хосока, тихо прыскает в кулак. У него сегодня светло-серая водолазка, подчеркивающая плечи — результат упорных тренировок. Волосы зачесаны назад, лоб открыт, и от этого он выглядит старше и серьезнее, хотя уголки губ всё равно тянутся в улыбку.

— Тэхён, Чонгук, — шепчет Чимин, перегибаясь через проход. — Если вас выгонят, я с вами даже здороваться не буду. У меня рейтинг и так низкий из-за пропусков.

— Да ладно, — отмахивается Тэхён. — Профессор старый, он почти не видит и не слышит. Вон, у него слуховой аппарат торчит из уха.

Юнги, сидящий в первом ряду (потому что иначе он реально заснет), медленно поворачивает голову и стреляет взглядом в сторону болтающих. У него лицо такое, что лучше не проверять. Намджун, сидящий рядом с Юнги, тихо вздыхает и трет переносицу — обычная его привычка, когда нужно выпустить пар, но не при всех.

Намджун оборачивается на шум. Ловит взгляд Чонгука. Поднимает бровь: «Серьезно?» Чонгук виновато опускает глаза, но Тэхён невозмутим.

— ...тем не менее, — продолжает профессор, не повышая голоса, но чуть задерживая указку на таблице, — существуют теории, что императрица Ки на самом деле не была кореянкой, а была уроженкой тех земель...

— Слышь, Тэхён, — Чонгук снова склоняется к другу, уже тише, почти шепотом в самое ухо. — А ты вообще бы смог так? Бросить всё, уехать в чужую страну, выучить язык, пробиться наверх?

Тэхён задумывается на секунду. Перестает улыбаться. Смотрит в окно на золотые листья, которые кружит ветер.

— Я уже бросил, — отвечает он коротко. — Помнишь, когда в BTS пришел? Отец сказал: «ты идиот, пропадешь». А я — не пропал. — Он поворачивается к Чонгуку, и в его глазах на секунду мелькает что-то тяжелое, недетское. — Но там, в истории... она была одна. Без группы, без продюсеров. Мне кажется, это пиздец как страшно.

Чонгук кивает. За окном пролетает ворона, садится на карниз. Он смотрит на неё, потом переводит взгляд на свои руки — татуировки, выступающие из-под рукава, мозоли на пальцах от боксерских бинтов.

— Да, — соглашается он так тихо, что Тэхён едва слышит. — Страшно.

Профессор наконец замечает, что половина аудитории откровенно игнорирует лекцию. Он кашляет, поправляет очки.

— Господин Ким Тэхён, — сухо произносит он. — Может быть, вы поделитесь с нами вашими мыслями по поводу стратегических союзов императрицы Ки? Или вы слишком заняты обсуждением личных проблем с вашим соседом?

Тэхён ни капли не смущается. Расплывается в своей фирменной «квадратной» улыбке, от которой даже суровый профессор когда-то подтаял. Встает неспешно, поправляет кардиган.

— Стратегические союзы, профессор, — говорит он громко, на всю аудиторию, — это когда ты спишь с врагом, чтобы утром его зарезать собственным кинжалом. Императрица Ки это понимала лучше всех. Вот мои мысли.

В аудитории повисает гробовая тишина. Потом Хосок не выдерживает и сдавленно кашляет, пытаясь скрыть смех. Чимин зажмуривается, словно от боли. Намджун закрывает лицо ладонью.

Профессор медленно моргает.

— Садитесь, господин Ким. И останьтесь после лекции.

Тэхён садится, нисколько не расстроенный. Чонгук толкает его локтем:

— Ты дебил?

— Ага, — счастливо кивает Тэхён. — Но зато честный.

На последней парте, прямо за спиной у Тэхёна, тихо-тихо, почти беззвучно сидит Юна — та самая, с факультета бизнеса. Она пришла на эту лекцию как вольнослушательница («расширяю кругозор», написала в инстаграме). На ней идеальный кардиган бежевого кашемира, волосы уложены в мягкие волны. Пальцы крутят дорогое кольцо с сапфиром — привычка, когда она что-то задумала.

Юна смотрит на Чонгука. Не на Тэхёна, нет. Именно на Чонгука. На то, как он поправляет волосы, как прикусывает нижнюю губу, когда профессор задает риторический вопрос. На его руки, сжатые в замок.

Она улыбается краешком губ. «Скоро, — думает она, — скоро ты будешь смотреть только на меня».

Но Чонгук не смотрит на неё. Он смотрит в окно на кружащиеся листья и почему-то впервые за долгое время чувствует странную пустоту. Будто где-то в мире, за тысячи километров, кто-то плачет в запертой комнате и пишет в тетрадь слова, которые обязательно сбудутся.

Он не знает этого. Никто из них не знает. Но ветер в Сеуле сегодня дует с севера, принося запах первых холодов.

Лекция заканчивается. Рита в России закрывает тетрадь и утыкается лбом в холодную стену. Октябрь продолжается.