The Freak Circus/Реакции/Цирк уродов

Реакция Пьеро
Утро в цирке началось с запаха ванили.

Пьеро стоял у края арены, как всегда — в белом, с опущенной головой, руки в перчатках, будто боясь прикоснуться к миру. И вдруг — запах. Сладкий. Тёплый. Настоящий.

Он поднял глаза.

На старом деревянном столе, покрытом трещинами времени, стоял торт.

Не величественный. Не украшенный золотом или леденцами. Простой. Домашний. С кремом, нанесённым неровно, с посыпкой, рассыпанной как звёзды, и маленькой карточкой: «Спасибо, что вы — здесь. С заботой, Т/и».

Он замер.

Не дышал. Не мигал. Только смотрел. Как будто это был не торт. А чудо.

— Моя леди… — прошептал он. — Вы… для меня?

Она появилась тихо, в светлом платье, с улыбкой, которая светила ярче всех фонарей цирка.

— Я знаю, вы не любите шум, — сказала она. — Поэтому не стала устраивать праздник. Просто… хотела, чтобы вы знали. Что вы важны. Что я вижу вас.

Он опустил голову. Пальцы сжались. Перчатки зашуршали.

— Никто… никто не пек для меня, — тихо сказал он. — Ни разу. Ни в детстве. Ни после. Я был тенью. Убийцей. Призраком. А вы… вы принесли свет. И… торт.

Она засмеялась. Мягко. Как ветер.

— Он не идеален. Я впервые пекла.

— Идеален, — прошептал он. — Потому что сделан для меня. А всё, что сделано для кого-то — идеально. Всё, что сделано вашими руками, идеально для меня, миледи.

Он поднял глаза. В них — не печаль. Впервые — благодарность. Глубокая. Больная. Настоящая.

— Вы не просто дали мне еду, миледи, — сказал он. — Вы дали мне право быть нужным. Быть… любимым.

Он снял перчатку. Медленно. Осторожно. Пальцем коснулся края торта. Потом — взял маленький кусочек. Положил в рот.

Замер.

— Сладкий, — прошептал он. — Божественный вкус.. вы прекрасно готовите, миледи.

Он закрыл глаза.

— Спасибо, моя леди, — прошептал он. — За этот день. За этот вкус. За то, что вы — моя причина остаться.

И впервые за десятилетия он не чувствовал себя монстром.

Он чувствовал себя человеком.

Реакция Арлекина

Полночь.
Шатёр Арлекина горел, как адская кухня — свечи в форме черепов, зеркала в трещинах, карты, разбросанные по полу, будто после битвы. Он сидел на диване.

— Ну что, — бормотал он, — сегодня будем сжигать нервы изнутри? Или просто попробуем?

В этот момент штора у входа дрогнула. Он не обернулся.

— Если это Доктор — я не хочу твои таблетки. Если это Пьеро — я не в настроении на скорбь. Если это ты, смерть — я ещё не готов, но, может, за чашкой огня?

— А если это мадам с раменом? — раздался голос.

Он замер. Повернул голову.

Т/и стояла в дверях, в простом платье, с двумя дымящимися мисками в руках. Запах — острый, как нож, с перцем чили, чесноком, кунжутным маслом и чем-то, от чего сразу защипало в носу — ударил по шатру, как взрыв.

Арлекин улыбнулся. По-настоящему.

— Ну вы даёте, мэм, — прошептал он, поднимаясь. — Вы принесли мне райскую еду?

— Острый рамен, — сказала она, подходя. — Уровень «три дракона». С перцем хабанеро, маслом чили и каплей соуса, который, по легенде, заставляет плакать даже шутов.

Он засмеялся — громко, искренне.

— Мадам, вы только что вошли в историю. Садитесь. Вы — гость высшего разряда.

Она поставила миски на стол. Протянула палочки.

— Я принесла две. Подумала — вдруг захочется не просто жечь язык, а… делить огонь.

Он посмотрел на неё. Долго. Без иронии. Без маски.

— Ты знаешь, что я не ем с кем-то? Я — Арлекин. Я танцую один. Я смеюсь один. Я горю один.

— А сегодня — нет, — сказала она, поднимая миску. — За те ужины, которые не планировались.

Он усмехнулся. Поднял свою.

— За тех, кто знает, что настоящее чувство — это когда язык горит, а сердце — нет.

Они начали есть. Он — с наслаждением. Каждый глоток — как вспышка. Глаза блестят. Лоб покрылся потом.

— Ах, чёрт… — выдохнул он. — Это не еда. Это искусство. Это — перцовый вальс на языке. Это — боль, которая приносит радость.

Она смеялась, глядя на него.

— Ты как ребёнок, нашедший конфетную фабрику.

— Я взрослый, нашедший смысл, — поправил он. — Боль — это единственное, что доказывает, что я ещё жив. А вы… вы принесли мне доказательство в миске, мадам.

Они ели молча. Иногда — взгляды. Иногда — он бросал ей особенно острый кусок. Она брала. Пробовала. Морщилась. Но не сдавалась.

— Вы сильнее, чем кажетесь, мадам, — сказал он. — Вы не просто сидите рядом. Вы входите в пламя.

— А ты — не такой уж шут, — ответила она. — Ты просто боишься, что, если перестанешь смеяться, начнёшь плакать.

Он замолчал. Долго. Потом поставил миску. Посмотрел на неё.

— Мадам, — прошептал он. — Если вы завтра принесёте это снова… я не скажу «спасибо». Я скажу: «Вы — мой огонь».

Он улыбнулся. Медленно. Без маски.

— Спасибо. За рамен. И время..проведенное со мной в мое день рождения.. За то, что вы… здесь, когда я не заслуживаю.

И впервые за долгие годы он не чувствовал себя один. Он чувствовал себя понятым.