ГЛАВА 10: ДЭМИАН
Ночь прошла в лихорадочном беспамятстве. Весь воскресный день, начавшийся с агонии и закончившийся выстрелом, слился в одно бесконечное серое пятно. Наступило утро понедельника, но я не мог заставить себя даже повернуть голову в сторону спальни. Стоило мне бросить случайный взгляд на дверной проем, как чувство вины, острое и холодное, вонзалось в грудь, напоминая о том, что я натворил.
Но оставлять Веланору там, в душной тишине комнаты, было нельзя. Она заслужила землю. Я с трудом оторвал спину от дивана. Дождь, начавшийся еще в пятницу, всё так же монотонно колотил по стеклам, словно оплакивая нас обоих. Ноги казались чужими, каждый шаг давался с боем. В последний раз я ел еще в четверг; в животе была пустая дыра, а во всем теле — свинцовая, парализующая усталость. Забытая в холодильнике гречка безнадежно испортилась три дня назад, но это не имело значения. Магазины в округе давно разграблены, да и аппетита у смерти не бывает.
Я вышел в пустой подъезд. Руки были свободны — я не взял револьвер. Глупо, наверное, но пока я был в этом доме, мне казалось, что я в безопасности. Спустившись на первый этаж, я выломал ногой хлипкую дверь подвала. Она поддалась с жалким хрустом, открывая путь в сырую темноту.
Свет из подъезда едва разгонял густые тени. Я нашел её в углу — старую лопату с занозистой деревянной ручкой. Схватив её, я потащился обратно вверх по лестнице. Вес железа казался неподъемным, но еще тяжелее было осознание того, что мне предстоит сделать. Оставить напарницу в покое. На этот раз — навсегда.
Я вошел в квартиру, не закрывая за собой дверь. С лопатой наперевес я пересек гостиную и замер на пороге спальни. Мой взгляд упал на неподвижную фигуру Веланоры.
Я приказал себе не рыдать, как брошенный щенок, хотя всё, чего я хотел — это упасть рядом с ней и больше не подниматься. Я заставил себя двигаться. Подойдя к кровати, я первым делом поднял с пола револьвер — свое орудие убийства — и с механической четкостью вернул его в кобуру. Руки действовали сами по себе. Я откинул край одеяла с её ног и начал развязывать полотенце, которым привязывал её к батарее, пока она была жива. Когда путы спали, её безжизненное тельце слабо скользнуло вниз по подушке. Этот звук — шуршание ткани о дерево — едва не доконал меня.
Осторожно, стараясь не смотреть на рану, я полностью накрыл её белым одеялом, скрывая лицо, которое больше никогда не улыбнется мне. Зажав лопату под мышкой, я подхватил Веланору на руки. Она была пугающе легкой, почти невесомой, но мои колени подкашивались от каждого шага. Я нес её к выходу, вниз по ступеням, мимо реальности, которая больше не имела смысла.
Зачем я это сделал? Жалость? Попытка выполнить её последнюю просьбу? Или просто моя идиотская логика, решившая, что смерть лучше трансформации? Мой палец спустил курок двадцать три часа назад. Ответы больше не важны.
Я прошел мимо иссохшего трупа женщины, которую застрелил еще в начале этого кошмара, и вышел под дождь. Холодные капли мгновенно пропитали мои волосы. Я обогнул дом, зашел вглубь двора и бережно опустил Велу на мокрую траву. Железо лопаты вонзилось в податливую, размокшую землю. Я копал, стараясь быть тихим, боясь привлечь тех, кто рыщет в округе, но больше всего боясь нарушить её тишину.
Это заняло вечность. Когда яма показалась мне достаточно глубокой, я отбросил лопату. Мои мышцы сводило от холода и истощения. Одеяло превратилось в тяжелый мокрый кокон, повторяющий контуры её тела. Я снова поднял её, чувствуя, как дрожат предплечья.
Стоя у края ямы, я в последний раз взглянул на сверток. Приподняв её плечи, я приблизил лицо к ткани там, где должен был быть лоб, и запечатлел на мокром полотне прощальный поцелуй. Затем, медленно нагнувшись, я уложил бездыханное тело в сырую глубину.
Я взял лопату. Сил плакать не было — внутри выжженная пустыня. Я знал, что стоит мне переступить порог квартиры, и меня прорвет, но сейчас я был пуст. Я посмотрел на свое запястье. Черная резинка для волос, насквозь промокшая, впилась в кожу. Сжав зубы, я начал бросать землю вниз. Первая горсть грязи запачкала белоснежное одеяло. Процесс закончился быстрее, чем я ожидал. Я промок до нитки, но чувствовал лишь ледяное оцепенение.
— Прости... — прошептал я в свежий холмик. Голос сорвался. Я с силой вогнал лопату в землю, помечая место её упокоения.
Идиот. Какой же я никчемный идиот.
Я вернулся в пустую, звенящую тишину квартиры. Как я и предчувствовал, едва за мной закрылась дверь, слезы хлынули с новой силой. Меня согнуло пополам прямо в прихожей, словно от страшного удара в живот. Я сполз по стене на холодный пол, не в силах идти дальше. Дрожащими пальцами я снял с запястья резинку и сжал её в кулаке — последнюю вещь, которая связывала меня с ней. Сердце разрывалось на куски, душа умирала в этой тишине, а тело продолжало мучить меня тупой, ноющей болью.
Когда это закончится, Веланора? Когда этот мир наконец отпустит и меня?