ГЛАВА 3: ВЕЛАНОРА
Мой разум даже не заметил, как я оказалась на полу: спина опиралась о стену, а за окном медленно стихало всё, погружая улицы в пустоту своих тайн. Ночь прошла так же незаметно; медленно наступало утро. Мне хотелось забыть каждую секунду того, что произошло вчера вечером — каждую минуту, каждый момент, лишь бы снова оказаться в том мире, где всё было понятно и безопасно.
Внутри всё было пусто и занято одновременно: грудь сжималось, дыхание становилось редким, в животе — пустота, будто оттуда вытянули смысл. Мысли и воспоминания прерывались картинками — мелькали лица, звуки, запахи — и всё это делало меня то апатичной, то бешено страшащейся. Я сидела, ощущая, как пальцы онемели от напряжения, а глаза сами по себе слезились от бессильной усталости. Мне казалось, что время растягивается, а с ним растягивается и боль.
Однако знакомый голос прервал мои мысли.
— Веланора, всё будет хорошо. — Демьян присел напротив меня. На нём была уже другая одежда; наверняка он ушёл в другую комнату и переоделся, пока я просто сидела и пыталась принять ситуацию.
Я не могла ответить. Хотелось лишь погрузиться в тишину, которая сейчас охватывала весь этот огромный город. Тишина казалась мне живой: она давила, обволакивала и обещала ничто — и в то же время давала слабую надежду, что можно раствориться в ней и ничего не чувствовать.
Голос парня стал звучать увереннее:
— Я буду рядом. Если тебе страшно, ты можешь мне сказать.
Я подняла взгляд и устремила его на его глаза. Они казались твёрдыми, знакомыми, и в них была та самая опора, которой сейчас остро не хватало. Взгляд медленно скользил ниже: его рубашка открывала бицепс, чёрные штаны держали пояс с несколькими сумками, в которых был вставлен револьвер. Вид оружия вызывал одновременно и облегчение, и новую волну тревоги — расслабление от того, что кто-то готов защищать, и страх от понимания, насколько всё серьёзно.
— Тебе нужно оружие, мне не нравится то, что творится на улице, — сказал он.
Я нахмурила брови и следила, как Демьян встаёт. Я поднялась в ту же секунду, машинально поправляя чёрную кожаную куртку. Внутри всё ещё было сжато — холодный стык в горле, а за ним — зыбкая мысль, что если я начну действовать, то потеряю контроль над эмоциями. Но двигаться надо было.
— А новости? Телевизор... Что-то есть новое? — спросила я.
Демьян подошёл к телевизору, включил пультом. Голос женщины тут же зазвучал в гостиной.
«В Нью-Йорке объявлен карантин. Просим всех жителей оставаться у себя дома и ограничить выход на улицу. Повторяю — в Нью-Йорке объявлен...»
Женщина произносила одно и то же, другие каналы молчали или работали с перебоями. Слова о карантине не приносили ясности, только усиливали чувство безысходности: мир, который я знала, исчезал по кусочкам, и у меня не было опор, чтобы собрать его обратно.
— И всё? Они не эвакуируют людей? — спросила я, голос дрожал.
— Думаю, для них сейчас важнее эвакуировать важных особей, — ответил Демьян, и в его тоне слышалась горькая ирония. Я задумалась: неужели действительно всем так наплевать? Разве не проще сначала вывести людей, чтобы не допустить распространения заражения? Мы словно смотрели на катастрофу со стороны, и это знание рвало меня на части.
Слова об эвакуации пробежали по мне как удар током. Сразу рванула мысль о родных: мама, папа, сестра. Я внезапно осознала, что стоило бы им позвонить — пока есть возможность. Рука дрогнула, потянулась к заднему карману джинсов. Телефон был холоден, но в руке он казался единственной ниточкой, которую можно потянуть, чтобы что-то удержать.
«Возьми трубку. Прошу. Прошу...»
Я набирала номер, сердце билось быстро, ладони были влажными. В голове мелькали образы домика родителей, голоса, привычные мелочи — и страх, что уже поздно. Звонок оборвался механическим голосом: «Абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позже».
Словно раздался приговор. Я попыталась набрать отца, потом сестру; каждый раз слышала ту же электронную формулировку. Паника росла, становилась горячей и тупой одновременно: в груди — ком, в горле — кирпич, в голове — ощущение, что мир сжимается до размеров этой комнаты.
Демьян не отводил от меня взгляда. Его молчание было аккуратным: он понимал, что слова сейчас могут только навредить, что лучше просто быть рядом. Я чувствовала его присутствие как тяжесть и как спасение одновременно. Оно не снимало боли, но делало её выносимее.
Телефон я выключила автоматически, не выдержав, чувствуя, как становится хуже с каждой секундой — будто воздух в комнате разрежался. Внутри все эмоции смешались: страх, бессилие, вина за то, что не позвонила раньше, злость на себя за растерянность и пустая, отчаянная надежда, что всё это скоро закончится и семья будет в порядке.
Но самое важное оставалось тем же: нельзя опускать руки. Даже если страшно и тревожно, нужно держаться, действовать, не давать панике раздавить разум. Я пыталась повторить это самой себе, вглядываясь в Демьяна, в экран телевизора, в обыденные предметы комнаты — все они как якоря, которые могли бы удержать меня от полного распада.