Обида сироты (XVII)
— Какая непослушная собака.
Пальцы Е Чжифэна, сжимавшие шею Ду Линя, были пугающе сильными.
Когда-то эти руки держали оружие; подушечки пальцев давно покрылись грубыми мозолями. На чувствительной коже такое прикосновение ощущалось почти болезненно — особенно на шее, одном из самых уязвимых мест черноволосого юноши.
Однако вместе с этим движением ворот рубашки Ду Линя слегка сполз вниз. В воздухе разлился запах геля для душа... и одновременно Е Чжифэн заметил на его ключице след.
Неглубокий, но отчётливый.
Явно оставленный чужими зубами.
Тот, кто это сделал, кусал с силой и злостью, словно нарочно — кожа даже приобрела синевато-фиолетовый оттенок.
Пальцы Е Чжифэна замерли.
— След от укуса...
Пусть он был холодным и равнодушным человеком, а из-за собственной брезгливости почти за сорок лет ни с кем не сближался, Е Чжифэн всё же не был наивным ребёнком. Он прекрасно понимал, что означают подобные отметины.
Сначала подмешанное лекарство. Затем — следы чужих прикосновений на теле.
Ярость от предательства — физического и эмоционального — сплелась воедино.
— Ду Линь, что это?
Взгляд Е Чжифэна стал почти пугающим.
— Это мой племянник оставил?
— Хороший мальчик, скажи мне... зачем ты подсыпал мне что-то в питьё? И какие у тебя отношения с моим племянником за моей спиной?
В его глазах больше не осталось ни капли тепла.
Он смотрел на Ду Линя так, словно перед ним лежала уже мёртвая собака.
Пальцы сжимались всё сильнее. Дыхание молодого управляющего в его руках становилось всё слабее...
Взгляд Е Чжифэна потемнел.
Он не ослабил хватку, ощущая под ладонью, как всё тише бьётся пульс на чужой шее. Это одновременно удовлетворяло его вспыхнувшую жестокость... и вытаскивало наружу воспоминания, которые он предпочёл бы никогда больше не вспоминать.
Сердце Е Чжифэна было больным не с рождения.
Когда его ребёнком привели в семью Е, он был худым, болезненным, похожим скорее на беспризорника, чем на человека. Большинство не воспринимало его всерьёз — кроме старейшин рода.
Они увидели в нём опасность.
Им казалось, что Е Чжифэн — дикая собака с врождённой склонностью к бунту; человек, который ради власти способен переломать хребет каждому, кто встанет у него на пути. Подобного ребёнка, по их мнению, нельзя было впускать в семью без последствий.
Поэтому ему начали подмешивать препарат, из-за которого он рос слабым и болезненным. Он не мог жить как обычные дети, не мог нормально учиться, а любое перенапряжение отдавалось резкой болью в сердце.
Для семьи Е Е Чжифэн всегда был «дурным семенем» — потенциальной угрозой.
А для людей подобных кланов мучить и ломать приёмного ребёнка ради безопасности семьи было чем-то совершенно естественным.
Именно поэтому Е Чжифэн больше всего ненавидел, когда ему что-либо подмешивали.
Неважно, что именно — яд, афродизиак или безобидную шутку.
Для него всё это было одинаково отвратительно.
Большая часть воспоминаний уже стёрлась — в конце концов, победителем стал он. Все, кто когда-то причинял ему боль, давно получили свою расплату.
Е Чжифэн думал, что эти воспоминания навсегда похоронены в прошлом. Но сегодня они снова всплыли наружу, смешавшись с этой нелепой, необъяснимой тягой к одному человеку.
Он смотрел на Ду Линя сверху вниз. Взгляд был холодным, тяжёлым — и одновременно странно сложным.
— Почему ты предал меня... Ду Линь?
Дыхание становилось всё слабее. Удушье накрывало волнами.
Но внутри собственного сознания Ду Линь оставался удивительно спокойным.
Потому что в этот момент Рэньпичжи как раз выдал новую информацию о внутреннем состоянии Е Чжифэна, а шкала исследования сюжета резко подскочила — сразу до 70%.
Даже Ду Линь не ожидал, что тайны этой «идеальной» богатой семьи окажутся настолько уродливыми.
Главный герой Е Чжифэн не был настоящим членом семьи Е — и этого уже хватало. Но, оказывается, его детство в этом доме тоже было кошмаром. Неудивительно, что позже, получив власть, он стал настолько жестоким.
Иронично.
Очень иронично.
Ду Линь мысленно усмехнулся.
Получается, Е Сюнин — ещё один ребёнок, которого «привели» в семью Е. А в оригинальном сюжете именно он убивал Е Чжифэна.
Почти замкнутый круг.
Ду Линь: неплохой размен.
Теперь оставалось только понять, как выжить дальше.
Голова всё сильнее страдала от нехватки кислорода. Даже кашлять было тяжело; горло будто прожигало огнём.
Он совершенно ясно понимал — ещё немного, и это станет настоящей границей между жизнью и смертью.
Пистолет лежал в ящике прикроватной тумбы.
Но именно в такие моменты Ду Линь особенно остро ощущал странное... возбуждение.
Молодой управляющий неожиданно перестал сопротивляться.
Вместо этого он лишь слегка наклонил голову и осторожно потёрся щекой о пальцы, сжимавшие его шею.
Если не смотреть на побледневшее лицо, выражение его глаз казалось почти нежным.
Будто жертвенным.
Полным привязанности.
Словно он без слов говорил:
«Господин, моя жизнь принадлежит вам. Если хотите — заберите её. Я не стану вас ненавидеть. Я всё так же люблю вас».
Я всё так же люблю вас.
И именно в этот момент пальцы Е Чжифэна невольно дрогнули. Хватка ослабла — сама собой, без его воли.
Раньше он только усмехнулся бы, если бы кто-то посмел сказать ему, что в его жизни появится «исключение». Но сейчас, глядя на молодого человека, покорно закрывшего глаза, представив, как эти драгоценные, похожие на самоцветы, зрачки никогда больше не зажгутся живым светом... сердце в груди вдруг сжалось так, что стало трудно дышать.
— Может, он просто слишком погорячился? — пронеслось в голове Е Чжифэна. — Потому что его любовь ко мне достигла предела. Вот он и решил, что подсыпать лекарство — подходящий способ сделать эту ночь более... гармоничной.
— Он так сильно меня любит. Никогда бы не захотел причинить мне вред.
— Если я продолжу... этот человек умрёт у меня в руках.
Одна только мысль об этом — и сердце, которое оставалось мёртвым почти сорок лет, вдруг заныло от острой, непонятной боли.
В этот момент Е Чжифэн, проживший на свете столько лет, наконец узнал на собственном опыте, что значит «исключение». Что значит «неспособность сделать больно тому, кто дорог».
До идиотизма смешно.
За секунду до того, как лицо Ду Линя приобрело синюшно-бледный оттенок, он разжал пальцы.
【Динь — обнаружение—】
【Е Чжифэн — симпатия: 75% — искажение : 50%—】
Свежий воздух хлынул в пересохшее горло; Ду Линь закашлялся, содрогаясь всем телом. Его бледное, по-юношески остренькое лицо мгновенно залилось краской — словно на белые лепестки упали капли крови. Из горла вылетели хрипы.
Он отчётливо осознал: только что побывал на волосок от смерти.
Е Чжифэн всё ещё сидел на краю кровати.
Надо отдать ему должное — психика у этого человека была поистине жуткой. Всего минуту назад он чуть не совершил убийство, а сейчас уже сидел с совершенно обычным, невозмутимым выражением лица.
Пальцы мужчины мягко скользнули по шее Ду Линя — посиневшей, покрытой безобразными, багрово-фиолетовыми следами от чужих пальцев.
Голос Е Чжифэна, обычно холодный и отстранённый, прозвучал неожиданно мягко:
— Больно?
Ду Линь: а ты попробуй, сам узнаешь.
Внешне же молодой управляющий покорно опустил голову. Голос его оказался почти неузнаваем — хриплый, срывающийся, каждое слово давалось с мучительной болью. Но он всё равно выдавил из себя:
— Н-не... не больно...
Лёжа на постели, он легонько потянул Е Чжифэна за край халата. В его красивых, по-юношески чётких глазах застыл страх — страх, что хозяин может его вышвырнуть, бросить, забыть.
— Г-господин... я могу всё объяснить... кашель, кхкх... то лекарство... и следы...
Широкая ладонь накрыла его рот, не давая договорить. Мужчина явно не хотел больше слушать оправдания.
— Что касается твоих отношений с моим племянником — были они там или нет, ты их прекращаешь. А что до подмешанного зелья...
Е Чжифэн глубоко, пронзительно посмотрел на Ду Линя.
— Какова бы ни была причина, я не намерен терпеть такое идиотское поведение.
Голос прозвучал ледяной отливкой.
— В последний раз. И только один.
Молодой управляющий опустил длинные ресницы, едва слышно выдохнул: «Да».
Е Чжифэн ещё мгновение смотрел на его покорное лицо, на сине-багровую, израненную шею. Пальцы его невольно шевельнулись — непонятно, о чём он думал. Взгляд был глубоким, почти непроницаемым.
А затем, словно уколотый внезапно проснувшимся чувством вины, он резко поднялся и вышел из комнаты.
Дверь за ним закрылась с глухим стуком.
В комнате остался только хриплый, надрывный кашель Ду Линя.
Голос звучал пугающе — настолько, что становилось больно за него.
【Рэньпичжи: Хост, ты как?】
【Ду Линь равнодушно: Не ссы. Половина этих страданий — притворство.】
【Рэньпичжи завис на секунду: Зачем притворяться?】
【Ду Линь: Чтобы проверить кое-что. В оригинале дворецкий подсыпал лекарство — и его тут же пристрелили. А я хотел понять, какое сейчас моё положение в глазах Е Чжифэна. Для дальнейших планов.】
Ду Линь осторожно потрогал пальцами собственную шею — вздувшиеся, болезненные гематомы. На губах заиграла лёгкая, почти равнодушная усмешка.
— Похоже... я для него исключение.
— Исключение... Какое красивое слово.
— Значит, теперь у меня есть ресурс, чтобы использовать гуна в своих целях.
Он уже прикидывал, как дальше выправлять сломанную сюжетную линию, как вдруг краем уха уловил — дверь в комнату приоткрылась, пропуская тонкую полоску света.
Обычно слуги в покои гуна не совались.
Е Чжифэн вернулся?
Нет. Вряд ли.
Е Янмин тоже не мог очнуться — он всё ещё валялся без сознания в другой комнате.
Значит, остаётся только один вариант...
«Шлёп-шлёп-шлёп-шлёп» — лёгкие, почти кошачьи шаги раздались у самой кровати.
Ребёнок. Робкий на вид, худенький, с аккуратными чертами лица. Осторожно, бочком, вбежал в комнату.
— Плохое семя... Е Сюнин.
Ду Линь: неловко-то как.
Он не хотел сейчас сталкиваться с финальным боссом лицом к лицу, тем более разоблачать его фальшивую маску. Поэтому выбрал самый простой и надёжный способ — притворился, что потерял сознание.
Е Сюнин приблизился. Долго стоял у кровати — минуту, две, три.
Ду Линь чувствовал на себе его взгляд. Липкий, тяжёлый, почти осязаемый. Ребёнок смотрел на его шею — туда, где Е Чжифэн оставил свои страшные следы. С каждой минутой гематомы становились всё заметнее, всё ярче проступали на бледной коже.
Наконец маленькая ладошка медленно, почти нежно погладила Ду Линя по лицу.
— Брат Ду Линь... такой хрупкий. Так легко отключается...
Пальцы у ребёнка были тонкими, мягкими, как кусочек свежего тофу. Они осторожно коснулись посиневших ран на шее молодого управляющего.
Но даже при такой почти невесомой ласке — «бессознательный» Ду Линь рефлекторно поморщился, и с его губ сорвался тихий, сдавленный стон боли. Бессознательный, почти животный.
В сочетании с отстранённым, обычно ледяным выражением лица этот стон вдруг приобретал совсем иной оттенок — тягучий, неподобающий, полный скрытых смыслов.
— Цвет на шее... очень красивый, — тихо, почти шёпотом произнёс ребёнок.
Худое, по-детски угловатое тело прижалось к груди Ду Линя, и Е Сюнин уткнулся лицом в его шею. Кончики губ изогнулись в странной, совсем не детской усмешке. В его глазах стоял мутный, серый туман — будто кто-то затянул зрачки дымкой.
— Брат Ду Линь... мне не нравится, когда ты такой.
— Мне не нравится этот человек. Не нравится мой «отец». Не нравится, что он так тебя ранит.
— Брат Ду Линь...
Ребёнок задумался на секунду — и вдруг улыбнулся. Улыбка вышла светлой, почти невинной. Если бы не его глаза.
— Тогда давай убьём его.
— Но... если речь о нём, с ним хлопотно. Придётся немного подождать.
Е Сюнин медленно переплёл свои тонкие, холодноватые пальцы с пальцами Ду Линя — вцепился, будто боялся, что тот исчезнет.
【Динь — обнаружение—】
【Е Сюнин【?】 — симпатия: 70% —искажение: 50%—】
Сладкий, тягучий, как патока, голос медленно разлился в полумраке спальни.
— Брат Ду Линь. Только я один могу владеть тобой.