Проект

Зейн проснулась одна.

Кровать была большой, намного больше, чем в гостевой, и на той половине, где была Мика, простыня уже остыла. Ушла давно. Зейн полежала немного, глядя в потолок, потом повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка.

Сегодня суббота, — подумала она. — Никуда не надо.

Она закрыла глаза.

И немедленно провалилась обратно.

Первая попытка случилась минут через двадцать.

Дверь открылась тихо. Шаги. Пауза.

— Зейн.

Молчание. Зейн дышала ровно.

— Я знаю, что ты не спишь.

Молчание.

— Зейн.

Зейн не пошевелилась. Одеяло было тёплым. Подушка идеальной. Она совершенно точно спала.

Шаги удалились. Дверь закрылась.

Зейн выдохнула и уснула снова.

Вторая попытка была настойчивее.

Шторы раздвинулись, солнце ударило сквозь веки.

— Вставай. Нам нужно выехать в шесть.

— Сколько сейчас? — не открывая глаз, пробормотала Зейн.

— Половина одиннадцатого.

— Значит, ещё семь с половиной часов.

— Нужно успеть собраться.

— Я соберусь за пятнадцать минут.

— Зейн.

— Ещё десять минут.

Пауза.

— Десять, — согласилась Мика. — Считаю.

Зейн зарылась глубже в подушку.

Через минуту она снова спала.

Третья попытка.

Одеяло медленно, методично начали стягивать. Зейн вцепилась в него.

— Нет.

— Да.

— Я сказала нет.

— Зейн, это моя кровать.

— И моё одеяло сейчас.

Стягивание прекратилось. Зейн восторжествовала, ровно на секунду.

Потом Мика просто взяла её за щиколотку и потянула к краю кровати.

— Эй! — Зейн немедленно проснулась. — Это насилие!

— Это суббота. У нас ужин у отца.

— В шесть вечера! Сейчас одиннадцать!

— Половина двенадцатого уже.

— Всё равно!

Мика смотрела на неё, на растрёпанные волосы, на одеяло, которое Зейн прижимала к себе как щит, и в её глазах читалось что-то, что у другого человека было бы весельем.

— Завтрак стынет, — сказала она.

— Подогреешь.

— Не подогрею.

— Мика.

— Зейн.

Тишина. Они смотрели друг на друга.

— Если я встану, — медленно произнесла Зейн, — ты дашь мне кофе сразу?

— Кофе уже на кухне.

— С молоком?

— С молоком.

Зейн подумала секунду. Потом откинула одеяло и села на кровати с видом человека, принесшего великую жертву.

— Хорошо, — сказала она. — Но я хочу, чтобы ты знала, я делаю это исключительно ради кофе.

— Я запомню, шустрее! — сказала Мика и вышла.

Зейн смотрела ей вслед.

Потом встала.

Потянулась, зевнула, и неожиданно для себя улыбнулась.

Суббота всё-таки началась.

Душ помог. Немного.

Зейн спустилась на кухню в четверть первого, волосы ещё влажные, с видом человека, который примирился с реальностью, но не особенно рад этому. Мика сидела за столом с планшетом. На месте Зейн стояла тарелка.

Зейн посмотрела на неё. Потом на Мику.

Еда явно остыла. Это было очевидно даже без проверки, по виду, по тому, как застыл соус на краях.

— Садись, — сказала Мика, не поднимая взгляда.

Зейн села. Взяла вилку. Посмотрела на тарелку ещё раз.

Подогреть, значит признать, что Мика была права. Что она говорила «завтрак стынет» не просто так. Что надо было вставать раньше.

Зейн взяла вилку и начала есть.

Мика листала планшет. Минута. Две.

— Вкусно? — спросила она, не отрываясь от экрана. В голосе было что-то, не насмешка, но близко к ней.

— Да, — сказала Зейн твёрдо.

— Не холодное?

— Нет.

Мика наконец подняла взгляд. Посмотрела на тарелку. Потом на Зейн. Потом сделала едва заметный жест рукой.

Горничная появилась мгновенно, взяла тарелку и унесла.

Зейн смотрела ей вслед.

— Эй, — произнесла она.

Мика уже снова смотрела в планшет. В уголке её рта что-то мелькнуло, ровно то, что Зейн и боялась там увидеть.

— Ничего не говори, — предупредила Зейн.

— Я ничего не говорю.

— Вот именно. Молчи.

Мика положила планшет на стол.

— Сегодня два выхода, — произнесла она деловым тоном, будто предыдущего разговора не было. — Сначала ужин у отца. В семь. Потом день рождения, нас позвали ещё на прошлой неделе, я подтвердила участие.

— День рождения чей, тот что ты говорила? — спросила Зейн.

— Партнёр по бизнесу. Большой вечер, много людей. Придётся быть до конца.

— До скольки «до конца»?

— До конца.

— Это снова не ответ.

— Зейн.

— Хорошо, хорошо. — Зейн откинулась на спинку стула. — Два выхода. Поняла. Что надевать?

Мика встала, забрала планшет.

— Я уже выбрала.

— Конечно выбрала, — вздохнула Зейн.

Горничная вернулась с тарелкой, горячей, с паром. Поставила перед Зейн.

Зейн посмотрела на еду. Взяла вилку. Попробовала.

Было в десять раз лучше.

Она очень старалась не показывать этого лицом. Получалось не очень.

К отцу выехали в половине седьмого.

Мика за дорогу не сказала почти ничего, смотрела в окно, пальцы ровно лежали на колене. Зейн наблюдала за ней краем глаза и думала, что это, пожалуй, единственный раз, когда Мика выглядела не собранной, а сосредоточенной, разница тонкая, но она была.

— Волнуешься? — тихо спросила Зейн.

— Нет, — сказала Мика.

— Ты вот так держишь руки, когда не волнуешься?

Мика посмотрела на свои руки. Переложила их на сумку.

— Не волнуюсь.

Зейн решила не спорить.

Дом был большим, не особняк, но с историей, с высокими потолками и садом, который явно помнил несколько поколений. У входа их встретил мужчина.

Зейн увидела, откуда у Мики эта осанка. И эти глаза. Отец был старше, с сединой на висках, но в нём было что-то такое же, собранное, внимательное, с той же привычкой смотреть прямо.

— Папа, — произнесла Мика. — Это Зейн.

Он повернулся к Зейн и улыбнулся, тепло, без церемоний.

— Рад познакомиться. Заходите, пожалуйста.

Голос был спокойным. Зейн сразу почувствовала, что этот человек никуда не торопится и не пытается произвести впечатление.

Они прошли в дом. Разговор начался легко, он спрашивал про Москву, про то, как Зейн оказалась в Бангкоке, слушал внимательно. Мика сидела рядом и молчала, не напряжённо, просто давала им говорить.

Потом он поднялся.

— Пока накрывают на стол, Мика, покажи Зейн дом. Ты знаешь, что здесь интересного.

— Хорошо, — сказала Мика. И добавила тихо, только для Зейн: — Идём.

Они шли по коридорам, Мика говорила коротко: библиотека, гостиная, отцовский кабинет, сад виден через те окна. Зейн слушала и смотрела, на картины, на полки с книгами, на детали, которые рассказывали про людей больше, чем любые слова.

Мейс появился из-за угла, как всегда, неожиданно и с энтузиазмом.

— О, экскурсия! Я с вами.

— Мейс исчезни, — сказала Мика.

— Что? Я тоже живу в этом доме. Иногда. — Он пристроился рядом с Зейн. — Тебе уже показали библиотеку? Там скучно. Самое интересное, комната Мики.

— Нет, — немедленно сказала Мика.

— Почему нет?

— Потому что нет. Хватит.

— Зейн, ты же хочешь посмотреть?

Зейн посмотрела на Мику. На Мейса. Снова на Мику.

— Я не против, — сказала она осторожно.

— Вот, — торжествующе произнёс Мейс. — Большинство за.

— Это не голосование.

— Мика, это история. Культурное наследие семьи Ратачаран.

— Мейс.

— Пять минут.

Мика посмотрела на него долгим взглядом. Потом развернулась и пошла по коридору.

— Пять минут, — бросила она через плечо.

Мейс подмигнул Зейн.

Комната была в конце коридора второго этажа.

Мика открыла дверь и отошла в сторону, с видом человека, который делает это против воли и хочет, чтобы все это знали.

Зейн вошла и остановилась.

Это была другая Мика.

Плакаты на стенах, музыкальные группы, которые Зейн не сразу узнала, и одна большая цитата на английском, криво наклеенная над столом. Полка с книгами, не деловыми, а романами, зачитанными до мягких обложек. Рисунки, приколотые прямо к обоям. Старая гитара в углу. Цветная лампа над кроватью.

Никакого порядка. Никакой строгости. Комната человека, который знал, чего хочет, и не думал об этом дважды.

Зейн прошла ближе. На тумбе у кровати стояла фотография в простой рамке.

Две женщины, молодая красивая женщина и девочка лет четырнадцати. Обе смеются, обе смотрят в камеру. Девочка держит женщину за руку.

Зейн смотрела на фото дольше, чем на всё остальное.

Девочку она узнала сразу, по осанке, по взгляду, по чему-то неуловимому, что не меняется с годами. Женщина рядом была красивой, той особенной красотой, которая не нуждается в усилиях. Они были очень похожи.

Мама, — поняла Зейн. — Это её мама.

Она не спросила ничего вслух. Просто посмотрела ещё секунду на эти две улыбки, такие одинаковые, такие счастливые, и отошла.

— Она играла на гитаре? — тихо спросила Зейн у Мейса.

— Неплохо, — сказал он так же тихо. — Потом бросила.

Зейн смотрела на плакаты, на книги, на приколотые рисунки. Думала о том, как между этой комнатой и той женщиной в безупречном костюме может быть один и тот же человек. Что случилось между тогда и сейчас. Какое решение, какой момент, какая потеря.

— Пора, — произнесла Мика от двери. Голос был ровным, но Зейн услышала что-то за этой ровностью. — Ужин готов.

Зейн обернулась.

Мика стояла у порога, прямая, закрытая, в своём безупречном виде. Смотрела не в комнату, а куда-то мимо.

Зейн хотела что-то сказать. Не нашла слов.

Просто вышла следом.

Стол был накрыт в большой столовой, свечи, хорошая посуда, запах еды, от которого сразу хотелось есть. Отец уже сидел во главе, Мейс плюхнулся на своё место с видом человека, который здесь всегда дома.

Мейс взял бутылку вина и начал разливать, всем, по кругу, не спрашивая.

Зейн покосилась на Мику.

Та поймала её взгляд и едва заметно кивнула, можно. Потом так же спокойно взяла со стола стакан с водой и поставила его рядом с бокалом Зейн. Молча. Без объяснений.

Зейн поняла. Глоток вина, глоток воды. Всё разумно.

Она взяла бокал.

— Значит, Москва, — произнёс отец, накладывая себе. — Я был там один раз. Давно. Зима, минус двадцать, и все ходят без шапок.

— Это правда, — подтвердила Зейн. — Шапка, это слабость.

— Вот именно, — он засмеялся. — Я единственный ходил в шапке. Чувствовал себя туристом.

— Ты и был туристом, папа, — заметила Мика.

— Я был с деловым визитом.

— Папа, ты купил три матрёшки и меховую шапку-ушанку.

— Это сувениры.

— Ты носил ушанку дома две недели.

Мейс засмеялся. Зейн тоже. Отец поднял руку в примирительном жесте.

— Она была тёплой.

Разговор тёк легко, отец умел говорить так, что никто не чувствовал себя лишним. Он спрашивал Зейн про учёбу, про то, чем она занималась в Москве, слушал внимательно и без снисхождения, как слушают равного.

Потом перешёл к воспоминаниям.

— Мика в детстве была очень серьёзным ребёнком, — сообщил он. — В пять лет составила расписание на неделю. Для всей семьи.

— Папа, — произнесла Мика.

— Там были пункты «время для разговоров» и «время для тишины».

— Это была разумная инициатива.

— Мейс плакал три дня.

— Мейс был драматичным ребёнком.

— Я и сейчас драматичный, — вставил Мейс с достоинством. — Это черта характера.

Зейн засмеялась, и отец посмотрел на неё с тёплым одобрением, так смотрят, когда человек вписался.

— А ещё, — продолжил он, — Мика в четырнадцать лет решила, что будет рок-музыкантом.

— Это был временный интерес.

— Три года, — уточнил Мейс. — Временный.

— У неё была группа, — добавил отец. — Они репетировали в гараже.

— У нас не было гаража, — сказала Мика ровно.

— Правильно. Поэтому они репетировали здесь, в подвале. Каждую субботу.

— Это объясняет многое, — произнесла Зейн.

— Что именно? — спросила Мика.

— Гитара в комнате.

Мика посмотрела на неё. Ничего не сказала. Взяла бокал.

Отец улыбнулся, и в этой улыбке что-то изменилось, стало мягче.

— Мама её научила, — сказал он. — Она сама немного играла. Однажды, Мике было лет десять, они решили выступить перед семьёй. Рождество. Большой ужин, все собрались.

— Папа, — тихо произнесла Мика.

— Они разучили одну песню. Репетировали месяц. — Он не остановился. — Пришёл момент выступления. Мика встала, взяла гитару, очень серьёзная, очень сосредоточенная. Начала играть.

— И сыграла не ту песню, — вставил Мейс.

Отец засмеялся.

— Совсем другую. Они с мамой переглянулись, и мама без паузы, как ни в чём не бывало, начала петь ту, которую Мика играла. Просто подстроилась. Они доиграли до конца, все похлопали, и только потом мама тихо спросила: «Ты поменяла песню?» — и Мика сказала: «Я перепутала с начала, но ты же не растерялась».

За столом стало тихо, той особенной тишиной, которая бывает, когда история закончилась и все ещё в ней.

— Мама сказала: «Я всегда буду рядом, что бы ты ни сыграла», — произнёс отец тихо.

Мейс смотрел в бокал. Мика не двигалась.

Зейн посмотрела на неё, и поняла, почему фотография до сих пор стоит на тумбе. Почему гитара до сих пор в углу комнаты, хотя её никто не трогал, кажется, очень давно.

Отец поднял бокал.

— За неё, — сказал он просто.

— За неё, — повторил Мейс.

Мика подняла свой. Молча.

Зейн тоже. Она чувствовала себя свидетельницей чего-то глубоко личного и очень важного.

Мейс подлил всем вина. Отец рассказывал дальше, про то, как Мейс в семь лет попытался продать семейного кота соседям, потому что ему нужны были деньги на жвачку. Мейс оправдывался. Мика вставляла редкие, но точные комментарии. Зейн сидела между этим всем и думала, что никогда не видела Мику такой, не расслабленной, нет, но как будто разрешившей себе быть здесь.

Когда тарелки опустели и на столе остались только бокалы и свечи, отец сложил руки и посмотрел на Мику.

Просто посмотрел. Помолчал секунду.

— Мика. Это серьёзно? — он кивнул в сторону Зейн, не грубо, просто давая понять, о чём речь. — У вас?

Мика не торопилась с ответом. Поставила бокал. Посмотрела на отца.

— Да, — сказала она.

Просто «да». Без объяснений, без оговорок.

Отец кивнул, медленно, с тем выражением, которое бывает, когда слышишь именно то, что хотел услышать.

— Хорошо, — произнёс он.

Мейс потянулся за бутылкой.

— Тогда за это, — сказал он.

Зейн посмотрела на Мику. Та смотрела в бокал, но в уголке рта было что-то, то самое, едва заметное.

Зейн подняла свой бокал.