Люди, которым некуда возвращаться.
После той ночи всё стало другим.
Не резко.
Не громко.
Хуже.
Будто между всеми натянулась тонкая прозрачная нить, которая могла порваться от любого неосторожного слова.
Самдалли жил как обычно: рыбаки выходили в море, старушки спорили возле магазина, дети бегали по улицам.
Но Ёнсу уже не чувствовала себя здесь спокойно.
Теперь каждый угол деревни будто хранил что-то, чего она не помнила.
И чем больше она пыталась вспомнить — тем сильнее уставала.
⸻
— Ты ей веришь?
Голос Хисына прозвучал тихо.
Они сидели на пирсе ближе к вечеру. Небо медленно темнело, море шумело спокойно, почти убаюкивающе.
Ёнсу подтянула колени к себе.
— Не знаю.
Это был честный ответ.
Самый честный за последние дни.
— Но она не выглядит человеком, который врёт ради развлечения.
Хисын долго молчал.
Потом тихо усмехнулся:
— А ведь раньше ты всегда верила людям слишком легко.
— Раньше я была глупее.
— Нет.
Он повернулся к неё.
— Просто добрее.
Сердце снова болезненно дрогнуло.
Ёнсу быстро отвела взгляд к морю.
— Не говори такие вещи.
— Какие?
— Из-за которых мне становится сложно тебя ненавидеть.
Повисла тишина.
А потом Хисын вдруг тихо сказал:
— А ты пыталась?
Она замерла.
Он смотрел спокойно.
Без давления.
Но слишком прямо.
— Да, — почти шёпотом ответила Ёнсу. — Очень долго пыталась.
Ветер стал сильнее.
Где-то вдали кричали чайки.
— И как? — спросил он.
Она невесело улыбнулась.
— Ужасно получилось.
Хисын тихо засмеялся.
И Ёнсу ненавидела то, как сильно ей не хватало этого смеха все эти годы.
⸻
На следующий день Самдалли наконец получил новости об отце Хисына.
Точнее...
Нашли лодку окончательно.
Разбитую о скалы.
Без него.
Береговая охрана официально прекратила поиски.
Тело так и не нашли.
И почему-то именно это сделало всё страшнее.
Потому что пока нет тела — часть сердца продолжает ждать.
Дом Хисына снова наполнился людьми.
Соседи приносили еду, кто-то тихо говорил слова поддержки, тётя Мира плакала на кухне.
А сам Хисын...
Стал слишком тихим.
Ёнсу наблюдала за ним весь день.
Он принимал соболезнования, кивал, благодарил, но выглядел так, будто находится где-то очень далеко отсюда.
Будто внутри него всё медленно проваливалось.
Вечером она нашла его на заднем дворе.
Он сидел на старой деревянной ступеньке возле сарая, опустив голову.
В руках — пачка сигарет.
Неоткрытая.
Ёнсу остановилась рядом.
— Ты же не куришь.
— Не курю.
— Тогда зачем купил?
Хисын покрутил пачку в руках.
— Хотел проверить, насколько мне сейчас плевать на себя.
Эти слова больно ударили.
Ёнсу медленно села рядом.
Несколько секунд они молчали.
А потом она осторожно забрала сигареты из его рук.
— Не начинай.
— Почему?
— Потому что потом придётся бросать.
Он тихо усмехнулся.
Очень слабо.
— Всё ещё командуешь мной?
— Кто-то должен.
Тишина снова стала мягкой.
Усталой.
Почти домашней.
И вдруг Хисын тихо произнёс:
— Я злился на него до самого конца.
Ёнсу посмотрела на него.
— Даже когда он пропал... я всё равно продолжал злиться.
Голос дрогнул.
Совсем немного.
Но Ёнсу этого хватило.
— А теперь не могу перестать думать о том, что он был один.
Сердце болезненно сжалось.
Она осторожно накрыла его руку своей.
— Хисын...
— Я плохой сын?
Вопрос прозвучал так тихо, что почти растворился в ветре.
Ёнсу сразу покачала головой.
— Нет.
— Тогда почему мне кажется, что я не успел ничего исправить?
Потому что люди всегда думают, что времени ещё много.
Но Ёнсу этого не сказала.
Вместо этого она тихо произнесла:
— Ты любил его.
Он усмехнулся без радости.
— Иногда любви недостаточно.
И эти слова почему-то показались Ёнсу предчувствием чего-то плохого.
Очень плохого.
⸻
Поздно ночью ей пришло сообщение от Суа.
«Приходи завтра к маяку. Одна.»
Ёнсу долго смотрела на экран.
А ниже было ещё одно сообщение.
«Я хочу закончить это до того, как станет слишком поздно.»