Там, где Полночь

Ни один фонарь не горел на улице, и даже звёзд не было видно — будто небо накрыли плотной чёрной тканью. В окнах домов тоже не горел свет, даже праздничные гирлянды молчали, и от этой тишины становилось особенно жутко. Снег падал огромными хлопьями, оседая на моём лице, а пряди волос слипались на лбу. Между домами гулял жуткий ветер — он завывал, будто живой, то спускаясь вниз, то хлестая меня по лицу ледяными порывами.

Но это было ещё ничего. Стоило только перевести взгляд за пределы двора, туда, где раскинулся пустырь, как кровь стыла в жилах. Оттуда прямо на меня надвигалась огромная снежная стена — метель. Она приближалась с бешеной скоростью, окутывая высокие дома, словно пожирая их один за другим. Краёв её не было видно: казалось, она тянется до самого космоса, обволакивает всю землю, заглатывает её целиком.

Я попытался развернуться и побежать, но снега навалило столько, что ноги погрязли в сугробах по колено. Я дёргался в жалких попытках освободиться от снежных пут, когда за спиной вдруг послышался тихий звон колокольчиков — тех самых, что звучат в американских рождественских мелодиях. Ветер резко стих, и в наступившей тишине этот звук казался особенно неестественным, почти издевательским.

Я зажмурился от страха, а когда открыл глаза, то обнаружил, что сижу у себя дома. По телевизору шёл фильм «Один дома», телефон валялся под боком, неприятно врезаясь в рёбра, а за окном был день — пусть и пасмурный. Я поморгал пару раз, пытаясь окончательно вернуться в реальность после кошмара. С трудом поднялся с дивана и случайно задел ногой пустые бутылки из-под пива, которые я зачем-то аккуратно расставил прямо под ним. Они с громким звоном покатились по полу, заставив меня на секунду замереть.

В квартире стояла мёртвая тишина — такая, к которой я совсем не привык. Я жил с родителями и двумя младшими сёстрами, и наш дом всегда гудел, как растревоженный улей.

— Мам… — протянул я, голос прозвучал непривычно тихо.

Ответом была только тишина.

Я вышел из гостиной, медленно обошёл квартиру: заглянул в комнату родителей, потом в комнату сестёр. Везде было пусто. На кухне я нашёл записку, написанную аккуратным каллиграфическим почерком мамы: «Андрей, мы поехали в магазин, не теряй».

Что ж, теперь понятно, где все.

Открыв холодильник, я стащил пару кусочков батона — того, что утром поджарили в тостере, — взял упаковку масла и открытую пачку красной рыбы. Это было моё любимое «новогоднее» блюдо (после оливье). И раз уж мамы не было рядом, чтобы следить за каждым моим шагом и не давать съесть лишнего, я мог спокойно насладиться едой.

Сделав бутерброды, я вернулся в гостиную и принялся листать каналы. В основном крутили новогодние фильмы и мультфильмы, но ничего не цепляло. В конце концов я остановился на каком-то скучном канале — прогноз погоды и новости про политику. Звук выкрутил на минимум, а сам открыл видео на телефоне.

Когда ролик прервался и на экране закрутился бесконечный круг загрузки, я недовольно откинулся на подушку. И только тогда до меня начали доходить обрывки слов из телевизора:

— …Синоптики предупреждают о приближающейся метели. Такого не было в области более пятидесяти лет. Как удалось выяснить, метель идёт с соседней области, где в последнее время зафиксировано множество насильственных смертей. Убийцы до сих пор не найдены, полиция продолжает расследование.

Тут я невольно напрягся. Почти вся страна стояла на ушах из-за этих событий. В Сургутской области всего за пару дней произошло более тридцати убийств — с особой жестокостью. Я даже видел запрещённые кадры с мест преступлений — и это был настоящий кошмар. Квартиры и частные дома были залиты кровью с пола до потолка. Всех жертв находили на кухне, и каждый раз — по-разному. Кто-то сидел за столом, а под ним валялись его же кишки. Кого-то находили уже расчленённым, а фрагменты тел обнаруживали в новогодних заготовках.

Особенно страшно было из-за детей: их трупов не находили вовсе — только небольшие фрагменты, использованные в рагу. Остальные части тел просто исчезали без следа. И самое главное — убийцы орудовали только тогда, когда на город опускалась эта метель: одна огромная снежная стена, выше многоэтажек.

Самое пугающее заключалось в том, что преступники не вламывались в дома. Хозяева сами открывали им двери.

«Вот так и открывай незнакомым…»

Теперь по всей стране ввели комендантский час: после десяти вечера все должны сидеть по домам, никому не открывать, пока не убедишься, что перед тобой действительно знакомый человек.

Дальше ведущая заговорила о политике и курсе доллара, но я уже не слушал. Волосы на руках встали дыбом, кожа покрылась мурашками. Эта метель сейчас шла к нам. И страшно было даже представить, что скрывается в этом буране.

Я подошёл к окну.

Двор был пуст, детская площадка скрылась под сугробами. По дорогам ехали машины, раскидывая на обочины грязный снег, а по тротуарам шли люди в огромных пуховиках, таща тяжёлые пакеты. Все жили своей жизнью, готовились к Новому году, который должен был наступить уже завтра. На горизонте было пусто: солнце пряталось за серыми облаками, но не было ни намёка на ту самую чудовищную метель.

Тишину и голос ведущей прервало уведомление на телефоне — я вздрогнул. К чёрту эти новости.

На экране высветилось сообщение от Серёги — голосовое. Я тут же нажал на воспроизведение.

— Адрюха, здорова! — голос Серёги звучал немного гнусаво, он всё ещё болел. — Есть варик на завтра: ты, я, Катюха и Машка у меня на квартире. Всё по красоте: алкоголь, свободная комната для тебя с Катей…

На лице сама собой расплылась улыбка. Я представил, как после боя курантов отпрошусь у родителей и буду встречать Новый год в компании лучшего друга и девушки, которая нравилась мне ещё с колледжа.

Я ответил коротко:

«Я буду».

....................................................................................................................................................................................

Алина упёрла руки в бока и смотрела на меня с таким озадаченным видом, будто пыталась понять, не забыл ли я что-то жизненно важное. Она уже в сотый раз проверяла, всё ли взяла, снова и снова проходя по комнатам, чтобы убедиться, что не оставила ничего нужного (и, что важнее, ничего ненужного). Зачем ей на новогодние праздники брать с собой плойку, если у неё от природы прямые волосы? Зато фен, по её мнению, был совершенно не нужен.

Я же собрал сумку быстро и без лишних раздумий: самое необходимое. Средства гигиены, несколько вещей, чтобы переодеться во что-то более праздничное, и, конечно, подарки.

Изначально я планировал просто заехать к бабушке, поздравить её и вернуться, но Алина решила объехать чуть ли не всех наших знакомых. Например, она настояла на том, чтобы лично поздравить Адама с Новым годом. А ехать к нему — это тринадцать часов по замёрзшим дорогам, да ещё и ночью. Мне эта идея совсем не нравилась.

Но девушки умеют настаивать. Иногда они просто делают так, что мужчины, пусть и неохотно, соглашаются. Вот и я в итоге уступил.

Наш первый пункт назначения — деревня «Ясень», наша с Алиной родина. Она поедет к родителям, а я — к бабушке.

Мы выехали рано, когда солнце ещё даже не думало вставать, хотя часы показывали семь утра. На дорогах было пусто: все либо ещё спали, либо уже отмечали праздник в кругу семьи.

Праздники праздниками, а жизнь идёт своим чередом.

Пока я был за рулём, Алина поставила ноутбук себе на колени и внимательно следила за новостями о «танцующей метели», записывая её предполагаемый маршрут в блокнот и пытаясь спрогнозировать, где она остановится дальше.

Из старых записей моей бабушки мы узнали, что «танцующая метель» — не совсем природное явление. Это аномалия чудовищных масштабов. Точно сказать, где она впервые появилась, невозможно: в те времена не было ни телефонов, ни интернета. Но бабушка охотилась за этой тайной ещё в молодости.

По примерным подсчётам, всё началось после крещения Руси в 988 году — именно тогда на Рождество появилось колядование. Сейчас многие считают это просто весёлым праздником, но на самом деле это был особый обычай, который длился с 6 по 18 января. Существовало два направления: Христо славянское и Аграрно‑магическое. Общее у них было одно: колядующие ходили по домам, пели песни и получали угощения. Считалось, что отказ одарить их может привести к несчастью.

Христо славянские песни носили религиозный характер — в них воспевали Рождество, младенца Христа, Богородицу и библейские события. Аграрно‑магические были направлены на пожелание хозяевам здоровья и благополучия для их скота. Колядующие часто наряжались в странные костюмы и надевали маски животных.

Всё это казалось безобидным. Но, как мы считали, именно тогда появилось и зло, идущее рука об руку с добром — как Иисус и Дьявол. Наряду с «добрыми» колядками возникли и злые. Наши злые колядки оказались настолько чудовищными, что до сих пор оставляли кровавый след.

В этом году метель появилась в Норильске — в и без того холодном городе, окружённом горами. Она не остановилась там, прошла через горы и добралась до Сургута, оставив за собой смерть в Ноябрьске, Когалыме и Фёдоровском. Теперь она двигалась в сторону Нижневартовска.

Наш план был прост: 31 декабря отметить Новый год как обычные люди, а потом мчаться в Нижневартовск, чтобы прибыть туда задолго до того, как до города доберётся «танцующая метель».

* * * 

​

Как понять, что к бабушке никто не ходит и она сама носа не кажет из дома? По тропинке. Её просто нет. Снег навалил огромными метровыми сугробами и так и лежит, никем не тронутый, будто сам мир решил обойти это место стороной. Ни единого следа — ни человеческого, ни звериного. Только ветер перекатывал снежные гребни, стирая даже мои собственные шаги, едва я успевал их оставить.

Мне приходилось не просто переступать через снежные горы — я буквально прокладывал себе путь, копая руками, выгребая снег, будто пытался пробиться сквозь застывшее время. Каждый шаг давался с трудом, и чем ближе я подходил, тем сильнее становилось ощущение, что дом не просто стоит в глуши — он отталкивает чужаков.

Добравшись до крыльца, я попытался вставить ключ в замок, но металл примерз намертво. Тогда в ход пошли руки и ноги: я толкал дверь, бил по ней, дёргал за ручку, но она стояла, словно вросшая в землю, мёртвая и неподатливая. В отчаянии я стал дуть на замок, надеясь хоть немного растопить лёд. Но единственное, чего добился, — у меня закружилась голова от собственного дыхания, а замок остался таким же ледяным и упрямым.

— Бабушка, это я! — крикнул я, голос прозвучал слишком громко в этой глухой тишине.

Спустя секунду раздался тихий, едва уловимый щелчок — и дверь открылась сама собой.

Вот что значит прийти в дом к ведьме. Даже проклятая дверь тут заколдована. Никакой абракадабры вслух не требовалось: дом сам знал, кого пускать.

Войдя внутрь, я тут же почувствовал этот родной, до боли знакомый запах — пепла и ели. В детстве я часами ломал голову, откуда он берётся, искал источник, обнюхивал углы, перебирал старые коробки. И только повзрослев, понял: пеплом и серой пахла нечисть, что вилась вокруг дома, а елью — бабушка. Вот такой странный, но по-своему уютный запах может исходить от человека.

Даже половицы скрипели здесь не противно, а как-то по-родному, будто приветствовали меня. Рука сама потянулась к деревянным стенам из светлого дерева — я провёл по ним ладонью, ощущая каждую неровность, каждую старую царапину. На досках тут и там виднелись выцветшие магические знаки, странные насечки, смысл которых я так и не смог разгадать.

Я прошёл дальше, на кухню, где когда-то завтракал перед школой или прогулкой. Здесь всё было так, будто время застыло: чайник по-прежнему тихонько гудел, будто сам заваривал чай, пока я нарезал сыр на бутерброды. Дальше по коридору раскинулся огромный зал — совсем не такой, как у обычных бабушек. Он был выкрашен в тёмные тона, почти чёрный. Огромный диван без подлокотников, перед ним — чёрный журнальный столик, а по бокам — два таких же чёрных кресла с высокими спинками.

На стенах висели не семейные портреты, а самые обычные фотографии: пейзажи, городские виды, натюрморт, написанный акварелью, — цветы в вазе, будто случайно забытые среди всей этой тьмы. А по углам, почти незаметно, прятались приманки для нечисти. С виду — обычные ловцы снов, но только если не присматриваться. На самом деле они были сплетены из костей, праха, капель чьей-то крови и самого страха.

Снова выйдя в коридор, я дошёл до лестницы и провёл рукой по перилам, в которых когда-то постоянно ловил занозы. На втором этаже было всего две комнаты — моя и бабушкина. Её комната располагалась в самом дальнем конце, а дверь была выкрашена в тот же цвет, что и стены, так что человеку, побывавшему здесь лишь раз, найти её было почти невозможно.

Три коротких стука — и дверь снова открылась сама.

В комнате царила густая, осязаемая темнота. Её изюминка была в том, что здесь не было ни окон, ни ламп, ни каких-либо других источников света. Но мне свет и не требовался.

Внутри стоял лишь маленький столик, на котором лежали старая чёрная женская шляпа и курительная трубка. Пыль на них лежала ровным слоем, будто её никто не тревожил годами.

— Привет, бабуль, — прошептал я, подходя ближе, опускаясь перед столиком на колени. — С Новым годом. И тебе Шааб.

Я провёл рукой по шляпе, и на пальцах осела серая пыль.

В последний раз я видел бабушку лишь мельком, когда был ребёнком, — боковым зрением, как чёрную тень, бесшумно скользившую по дому. А тень Шааба всегда казалась выше и шире, с рогами, нависавшими над всем вокруг. Он часто рассказывал мне истории о жизни в аду, когда я ложился спать. Поправлял одеяло, заваривал травяной чай, когда я болел, помогал делать домашку.

По сути, я всегда был один, если не считать этих двух теней рядом. Теперь я даже не мог толком вспомнить, разговаривали ли мы когда-нибудь по-настоящему. Напрягал память, но в голове была лишь пустота, словно кто-то аккуратно стёр все лишние воспоминания, оставив только самое необходимое.

Устроив голову поудобнее на краю стола, я закрыл глаза и провалился в сон.

И вот я снова сидел на том самом диване в зале. Напротив, в креслах с высокими спинками, сидели два чёрных силуэта. Один — в шляпе: бабушка. Второй — с курительной трубкой между пальцев: Шааб.

— Что, дома не сидится? — голос прозвучал прямо в моей голове — холодный, с металлическими нотками власти. Голос бабушки.

Казалось бы, обычный вопрос, но в нём слышался такой укор, что мне стало стыдно, будто я опять пришёл не вовремя, нарушив какой-то важный порядок.

— Бабушка… — мой голос дрогнул. Было слишком грустно, и единственное, чего хотелось, — просто поздравить её с праздником. — Я хотел поздравить тебя.

Шааб хмыкнул. Он закурил трубку, и серое облако дыма медленно поплыло по комнате.

— Раз пришёл, рассказывай, как дела, — бросила бабушка скорее из вежливости, чем из настоящего интереса.

Я невольно усмехнулся. Она всегда была такой: холодной, властной, но при этом каким-то странным образом заботливой.

— Всё хорошо. А у вас?

Бабушка отвернула голову в сторону. Этого хватило, чтобы понять: отвечать она не станет.

— Ты лучше вот что скажи, — пробормотал Шааб прямо в моей голове. — В последнее время не чувствуешь ничего странного с собой?

— Странного? Что именно?

Шааб наклонился вперёд, его силуэт стал чуть чётче.

— Помнишь, я всегда говорил, что ты особенный?

— Да… Но я думал, ты имеешь в виду, что я какой-то идиот.

Шааб откинулся на спинку кресла и рассмеялся — на этот раз не в голове, а наяву. Даже без чётких очертаний лиц я почувствовал, как бабушка хмурится.

— Нет, маленький принц, — снова заговорил он, возвращаясь к серьёзному тону. — Я говорил о том, что в тебе скрыта сила. Огромная сила.

В пальцах появилась лёгкая дрожь — не от воспоминаний, а от осознания: я и сам уже знал, о чём речь. Просто до сих пор никто не произносил этого вслух. Спасибо интернету: я нашёл столько информации, что теперь не мог выкинуть её из головы.

Будто прочитав мои мысли, бабушка поднялась с кресла и подошла к полкам с книгами — книгами, которых в реальном мире не существовало.

— Тогда ты знаешь, что ты — потомок Бога, — последние слова она произнесла с нескрываемой злобой, будто само это родство было для неё тяжёлым проклятием.

И я понимал почему. Узнав правду о своём происхождении, я начал ненавидеть себя чуть сильнее.

— Но ведь у меня нет никакой «особой силы», — тихо заметил я.

— Пока что, — спокойно поправил Шааб.

Не успел я моргнуть, а бабушка уже сидела рядом со мной на диване, устроившись по-хозяйски.

— Сила есть, — сказала она твёрдо. — И поверь, она откроется тебе в самый последний момент.

Глаза распахнулись сами собой. Я снова оказался в тёмной комнате бабушки, голова пульсировала от резкого перехода между мирами. То, что я видел и слышал, не было сном. Это был карманный мир, созданный бабушкой, — место, где время текло иначе, а правда звучала громче лжи.

Спустившись на первый этаж, я заварил себе чай. В голове крутился вихрь мыслей, не давая ни секунды покоя.

То, что я вычитал на форумах, услышал от случайных людей в сети, крутилось в голове днями и ночами, сплетаясь в одну мрачную историю. История моего рода — Полуночных.

Я всегда носил с собой дневник. Для охотников это обычное дело. Первая страница начиналась с вырезки из старой, очень старой газеты: «Целестина Полуночная — самая известная гадалка в Лондоне — скончалась при странных обстоятельствах. Умерла в возрасте 159 лет».

В нашем роду у всех был один странный феномен: все жили аномально долго. Взять, к примеру, мою бабушку. Ей давно перевалило за сотню, но она была жива — пусть и в каком-то своём, особенном понимании жизни.