Там, где Полночь

1 сентября...

Грудную клетку сдавило, и из легких вырвался стон-хрип, пронзая трахею. Веко, слипшееся, будто после долгого сна, с трудом подалось, открывая взгляду слепящий солнечный свет. Рефлекторно поднялась рука, пытаясь прикрыть глаз.

Но рука? Была ли она? Память молчала. Кожа, тонкая, как пергамент, обнажила выпирающие кости, натянутые, как струны. Один глаз. Странное ощущение, будто их должно было быть больше. Все это было невообразимо странно.

Привыкший к свету, глаз обвел пространство. Кости. Кругом кости. Жуткое зрелище. И запах… не гнили, но чего-то древнего, мясного. Причиняя острую боль, голод свело желудок. Я сжалась в тугой комок, обхватив живот руками, пока спазм не отступил.

Он отступил, когда до меня донесся новый запах – запах свежего мяса. Выпрямляясь, я повернула голову в его сторону. Ноги, руки… двигались как-то неправильно. Смутное предчувствие подсказывало, что я должна была передвигаться иначе, на двух ногах.

Попытка выпрямиться провалилась. Взгляд упал на ноги – не ступни, а… собачьи лапы. Собачьи? Это слово пришло само, и казалось верным. Я лежала в огромной яме, устланной старыми костями.

Запах мяса усиливался. Я двинулась снова, взбираясь по землянистой стене. Оказалась среди обугленных деревьев. Там, внизу, царила тишина, подобная подводному безмолвию, хотя я не знала, каково это – быть под водой. Просто казалось, что именно так это и должно звучать. Здесь же, наверху, было шумно.

Птицы щебетали, перелетая с охваченных пламенем деревьев на уцелевшие. Вдалеке, среди нетронутых огнем лесов, слышался шорох муравьев, ползущих по стволам. Жучки копошились под моими руками. Я не чувствовала их, но слышала. Слышала их безмолвный разговор, который, казалось, был направлен против меня. Они будто обсуждали мое неуместное здесь существование, мою чужеродность. Но как мне вписаться? Стать жуком? Или птицей? Вороной, например. Красивой, умной, способной запоминать команды людей… людей. Точно. Я – человек. Но разве человек выглядит так? Не знаю.

Раздался звук – урчание голодного живота. Не моего. Чужого. Человеческого. Где-то вдалеке. Пожалуй, стоит подойти. Сказать… А что сказать? Привет? Кажется, так принято. Надо попробовать.

— Аря…

Это был не голос, а лишь выдох, лишь воздух, выдавленный из легких. Похоже на «привет»? Наверное. Я не знала, как это должно звучать.

Конечности снова обрели подвижность. Я не шла, я неслась, порхая, как бабочка. Бесшумно. Запах и звук голодного желудка усиливались, и я начала ускоряться. Странно, ведь раньше я не умела так бегать. Хотя откуда мне знать, как я бегала раньше?

— Господи Боже, что ты? – произнес человек.

Его борода была густой, глаза – огромными, испуганными. Неужели я так пугающе выглядела? Как я вообще выглядела?

— Ава-яря! – выплюнула я.

Человек держал что-то в руках. Оно странно пахло. Странно и страшно. Щелчок – и он направил это на меня. Затем – громкий хлопок, и боль.

Он попал мне в живот. Но боль ушла так же быстро, как появилась.

— Ларя-яра?

Человек начал пятиться. Я последовала за ним. Он споткнулся обо что-то, вкусно пахнущее мясом и кровью. Я бросилась следом, в намерении помочь.

Человек снова щелкнул предметом, хлопнув мне в лицо. Картина тут же рассыпалась. Я отмахнулась, словно от пелены, но вместо нее почувствовала что-то жидкое, холодное.

— Что ты такое? – шептал человек.

Что я? Разве я не человек? Я не бабочка, не жук, не птица. Значит, не человек?

Новый запах витал в воздухе. Я точно знала этот запах. Запах смерти.

Человек что-то шептал, всхлипывал, я чувствовала, как он дергается. Даже без зрительных образов я знала, где он. Я села ему на грудь, чувствуя, как что-то внутри него давит, причиняя боль и смерть. Это была не я. Что-то внутри него.

Я потерла его теплое тело рукой там, где, как я чувствовала, ему было больно. Но человек продолжал страдать, продолжал умирать. Я что-то делаю не так? Почему я не могу отогнать смерть?

— Ася? – жалобно прохрипела я, затем, злобно, чтобы отогнать смерть, – Аря-ас-яар!

Что-то в его груди сжалось еще сильнее, а потом… тишина. Ни его вдохов, ни хрипов, ни стука в теле.

Я продолжала гладить его, надеясь, что он снова вдохнет, что в теле начнет что-то жить. Работать ритмично, стук-стук-стук. Но человек лежал. Неподвижно. Лежал на другом теле – теле животного, которое тоже спало. Спало без вдоха, без стука. Странный сон. Я тоже так спала?

Наверное, человек уснул, взглянув мне в лицо. В глаз. Может, у меня страшное лицо? Или хлопок сделал его красивее, или страшнее?

Тепло человека уходило. Я пыталась поймать его, вернуть ему, но оно растворялось в воздухе. Воздух не удержать. Значит, нужно его уложить, чтобы ему было удобнее спать.

Я отнесла его в ту яму, где сама проснулась. Здесь, должно быть, удобнее. Ведь именно здесь я открыла глаза, увидела мир. Значит, здесь можно спать. Значит, здесь удобнее, и сон будет хорошим.

Затем вернулась за телом животного. Но не стала его уносить. Оно вкусно пахло. Запах был таким родным, таким желанным. Я съела совсем немного, капельку, чтобы, когда животное проснется, оно могло пойти к своей семье, а я – к своей…

Разве у меня есть семья? Что значит это слово? Теплое слово. Семья – это хорошо. Мне нужна семья.

Вдали слышались человеческие голоса. Крики, смех, разговоры. Голоса были такими разными, такими красивыми. Это моя семья! Это мои друзья!

Но стоит ли идти к ним? А если они тоже уснут, увидев меня? Нужно как-то тихо, осторожно, со спины. Точно! Со спины, тихо.

Вернувшись в огромную яму, я начала копать свою. Сначала маленькую, затем она углублялась, превращаясь в проход. Проход к друзьям. Я буду сразу приходить к ним домой! Мы будем говорить! Веселиться!

2 сентября…

Сколько тоннелей я прорыла! Ох, как же хотелось похвастаться этим перед друзьями! Сверху, казалось, настало утро. Слышала, как птицы звонко кричат. Это были другие птицы, уж точно не лесные. Стало даже жутковато от их голосов. А вдруг одна из них заметит меня и закричит еще громче? Закричит, чтобы я убиралась прочь.

Земля вдруг провалилась, и на меня посыпались твердые камни. В дом, куда я пробралась, проникала тишина. Здесь были два стука. Один – как у того мужчины в лесу, а второй – совсем другой. Не как у человека. Этот стук был каким-то деревянным, неживым, механическим.

Обретя смелость, я забралась в дом. Здесь странно пахло. Знакомо и тепло. Пахло мной. Но как это возможно, если я никогда здесь не бывала? Прошлась по дому. Под моими конечностями ощущалось дерево – шершавое и стертое. Казалось, пахло еще чем-то травяным. Резкий запах ударил в нос, заставив его чесаться.

Я вошла в одну из комнат. Тут пахло чем-то сладким, щекочущим, и я чихнула. Потом еще раз, и еще.

– Боже… – прошептал человек.

Голос отличался от того, что я слышала в лесу. Тот был грубым, хриплым. А этот – старый, бархатный, теплый.

– Яра-Ява!

Я прыгнула на кровать, где лежал человек. И вновь появился запах смерти. Он витал здесь, рядом с человеком, оседал на нем. Взобравшись на него, я потерла рукой там, откуда доносился ритмичный стук-стук-стук. Терла, чтобы отогнать запах тлена. Но увы, не получалось.

Человек сипел, но от него исходило другое тепло. Не такое, как от человека в лесу.

– Ярослава? – сдавленный хрип бархатного человека.

– Яс… Раява?

Теплая, шершавая рука человека коснулась моего лица. Потерла, ласково так, и стало теплее.

– Девочка моя…

Стук пропал, рука упала. А я все терла и терла, пытаясь сохранить это тепло. Бархатный человек уснул. Я легла ему на тело, прижав голову к каким-то бугоркам, туда, где раньше был стук. Мне хотелось сохранить тепло. Хотелось разбудить его. Но я просто лежала рядом с бархатным человеком.

А потом я отнесла его по тоннелям к яме, где спал человек из леса. После снова забралась в тоннели. Копала дальше. К другим людям. Они все засыпали. И я относила их в большую яму.

3 сентября…

Уже 34 человека спят в яме и никак не просыпаются. Первое время я их не беспокоила, приносила только травы, которые вкусно пахли, или маленьких зверей и рыбу, чтобы они поели, когда проснутся. Но они никак не просыпались. От человека в лесу стало странно пахнуть. Неприятно, сладковато.

В доме бархатного человека я нашла что-то длинное, и на ощупь это было похоже на одежду людей. Я решила забинтовать себе лицо, чтобы люди, видя его, не засыпали. Это помогло.

В лесу бродил какой-то человек, маленький, не такой большой, как прежние, и от неге пахло молоком коровы. Он пряталась за стволом дерева, и я решила поиграть с ним в прятки. Тоже спряталась за стволом другого дерева, а потом, незаметно, перебежала в кусты. Я услышала, как маленький человек дышит. Не с хрипами, как остальные. Дышит спокойно. Стук-стук-стук тоже ритмичный, невероятно быстрый, не такой, как у больших людей.

Потом маленький человек убежал. Я подумала, что он хочет поиграть в догонялки, и побежала за ним. Тогда маленький человек закричал. Без смеха, без веселья. Маленький человек кричал от страха, надрывая свой тонкий, почти как у птиц, голос. Тогда я остановилась. Слушала, как она убегает к домам. Я скулила ему на прощание. Чтобы не боялась. Чтобы приходил еще поиграть.

Ночью я пришла к домам. Ходила среди них, перебегая и прячась в кустах. На одном из участков дома я услышала скуление, почти такое же, как у меня, только в том скулении была боль, отчаяние. Я перепрыгнула через забор. В воздухе витал запах смерти. Пахло чем-то мокрым и соленым. Вышла к маленькому домику, где был этот запах и скулeние. В таком домике жило не человек, а другое существо. Кажется, собака. Большая, лохматая. Я не могла увидеть, какая она, но чувствовала. Чувствовала, что она умирает, скулит, просит о помощи, зовет людей, чтобы ей помогли.

А потом собака посмотрела на меня. Я залезла к ней в домик, легла рядом, потерев рукой там, где у нее был стук-стук-стук. От собаки пахло, как от бархатного человека. Собака засыпала, а я успокаивала ее. И тогда она перестала скулить. Затих звук стук-стук-стук. Отнесла собаку в яму. Люди ведь живут с собаками. Значит, когда они проснутся, будут рады тому, что здесь есть собака.

Наши дни…

Девочки и Дамир крепко спали. Ангелину пришлось немного успокоить снотворным. Малышка отказывалась ложиться, говоря: «Белый человек приходит по ночам и заберет меня». На подстраховку оставили Егора, а сами, взяв оружие, с Субуриным и Полночью двинулись к старой свиноферме.

В доме Полночь так и не рассказал, что именно он видел в том коротком сне. Только когда двигались по пустынной ночной деревне, разговорился.

– В начале ничего особенного не было. Там был дом ее бабушки, потом сама бабушка, цветы на подоконнике, а потом — короткий обрывок. Крик, боль, и трое парней, только вместо лиц — головы свиней, — говорил Полночь, и голос его был странно напряжен. — А потом огромные зеленые глаза, и где-то на задворках сознания голос, шептавший „Ангелина“. Так я и понял, что это за девочка.

– И с чего ты вдруг решил, что искать нужно именно на свиноферме? — спросил Субурин, шедший между мной и Полночью.

– Сознание, особенно перед смертью, улавливает только самые яркие картины. Иногда искажает, как у маленьких детей, когда те видят воображаемых друзей. Если у парней были свиные головы вместо обычных, значит, нужно идти на свиноферму.

– А если это произошло здесь, в деревне? — поинтересовался я. — Ведь кто-то же держал здесь свиней. Что-то могло произойти на любом из этих участков, а спустя месяц следов мы вряд ли найдем.

– В обрывках были крюки, мясницкий нож… И вообще, — Полночь возник перед нами, остановился и повернулся к нам, — одно дело — видеть обрывки, другое — чувствовать. Чувствовать всем телом. Знаешь, что такое дежавю?

– Знаю.

– Здесь то же самое, если совсем абстрагироваться. Так что нам точно на свиноферму.

Мы снова двинулись. Я с Субуриным то и дело озирались по сторонам, боясь, что монстр может выскочить откуда угодно. Полночь же шел прямо, почти переходя на бег, потому нам приходилось его догонять.

– Полночь, ты хоть по сторонам смотри! — шикнул Субурин.

– Монстр не нападет.

Субурин усмехнулся, без тени веселья.

– Ага, а деревня просто так вымерла» — саркастически бросил я.

– Здесь что-то другое.

Полночь окончательно сорвался на бег, и мы с Субуриным, несмотря на годы службы, быстро потеряли его из виду. Он просто шмыгнул куда-то между участками, вжух — и его нет, даже не слышно в такой тишине, куда он убегает.

– Полночь! — крикнул Субурин.

– Тихо ты! — зашипел я. — Хочешь, чтобы нас тут сожрали?

.............................................................................................................................................................................................................................................. 

Я бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь, проваливаясь в мелкие ямки и кочки. Я знал, что с мужиками ничего не случится, ведь я рассказал им лишь часть своего сна. Не поведал о предсмертных муках Ярославы. Я чувствовал ее боль, но проснуться не мог – сон не выпускал, пока все не закончится. В тех троих парнях я узнал братьев Лебедевых. Увидел, как они, пьяные в стельку, изнасиловали, а затем жестоко убили родную сестру. Как выбросили ее изуродованное тело на скотомогильник, а сами, отмывшись в речке, вернулись домой, будто ничего не произошло.

Дух Ярославы не покинул это место, привязавшись к нему, застыв здесь во времени. Не буквально, конечно. Но во всех домах, кроме ее собственного, часы остановились, причем каждый в свое время. Именно в тот миг, когда дух Ярославы проносили мимо.

Я остановился в лесу, прислонившись к дереву, чтобы перевести дух. Облегчить дыхание, иначе легкие выплюну. Думать, бежать и смотреть под ноги – слишком много дел одновременно. Нужно было прийти в себя. Почему время останавливалось, когда Ярослава входила в дома? Сердце колотилось, отдаваясь глухим стуком, словно пульсируя в пустоте. Сердце… часы. Казалось, я начинал понимать. Сердце работает так же, как и часы: мерно, ритмично, отсчитывая каждую секунду. Часы отсчитывают время, сердце – жизнь. Сердце бьется в такт часам, отсчитывая время жизни.

А что, если Ярослава не убивала людей? Ведь во сне ее дух был чист. Не было злобы или ненависти. Только боль, тоска и грязь. Итак, дыхание выровнялось, пора бежать дальше.

Пробежав метров тридцать, земля ушла из-под ног, и в нос ударил смрад гнили. Я покатился вниз по обрыву, молясь не сломать ничего и не напороться на что-нибудь. В такой темноте я понятия не имел, куда несусь, но когда лицо увязнуло в чем-то мерзком, склизком и вонючем, меня осенило. Я бежал к свиноферме, но угодил на скотомогильник. Глаза стали привыкать к темноте, и я смог хоть немного различать очертания.

Прямо передо мной лежало тело. Человеческое. Я тут же отполз, насколько мог, сдерживая рвотный позыв. Вроде пронесло. Я достал телефон, который треснул во время падения, и по экрану поползла паутина трещин, но дисплей работал без нареканий. Включил фонарик и осветил пространство вокруг. И точно – скотомогильник. Трупы людей, не сосчитать, но, похоже, вся деревня, разбросанные на костях мертвых хряков.

Луч фонаря на секунду выхватил что-то. Что-то, что не вписывалось в понятие «мертвый разлагающийся труп» или животное. Меньше чем за долю секунды, вдалеке, метров в десяти, мелькнуло что-то белое. Собака? Возможно, я не успел даже разглядеть. Просто увидел нечто белое, и оно скрылось.

Я продолжал светить, поднялся на ноги и, набрав в легкие сколько было воздуха, закричал.

— Ярослава!

Тишина. Только запах гниения несчетного количества тел. Но я крикнул снова.

— Ярослава!

— Полночь! – послышался голос Субурина сверху.

Обернувшись,  в лицо ударил луч его фонаря, а затем и фонаря Захарина.

— Еб твою мать, – пробормотал Захаров, понимая, что это за место и что здесь находится.

— Ну вот, зато нашел всех пропавших, – заулыбался я. – Помогите выбраться, а?

Субурин что-то скомандовал Захарову и стал осторожно спускаться ко мне. Вернее, стал максимально осторожно (неуклюже и смешно) скатываться.

— Полночь, а что у тебя на лице? – спросил Захаров, оставаясь наверху.

— Да в труп лицом вписался.

— А надо было дождаться нас, и пошли бы сюда вместе, – гаркнул Субурин, подходя ко мне. – Ты какого черта, мудак, по газам дал, а нас оставил? Крикнул бы хоть куда идти!

— Да я думал, вы прямо за мной, – оправдывался я.

— Да куда там за тобой! – крикнул Захаров. – Ты так деру дал, что мы за пару секунд тебя из виду потеряли.

— А нашли-то как?

— Кинулись в сторону, в которую вроде как ты побежал, вышли за дома, в лес зашли, и тут такой смрад в нос ударил, мать честная. Как собаки вынюхивали и по следам шли, а тут ты, фонарем во все стороны светишь и кричишь. – Субурин протянул мне платочек, которым я быстро оттер слизь мертвого человека. – Ты кому тут орал?

— Ярославе.

— Видел ее, что ли?

Я только пожал плечами. По тому белому небольшому силуэту нельзя было сказать, что это человек, а уж тем более Ярослава. Я не знал.

— Ладно, черт с тобой. Захаров! Захаров, слышишь, что кричу! Подмогу вызывай!

Захаров ничего не ответил, и тогда мы подняли глаза. Захаров стоял и светил фонарем куда-то в сторону. Не в яму, а туда, где он стоял. Светил, смотрел и молчал.

— Захаров? – повторил Субурин.

И тут Захаров откинул голову назад, согнулся и стал падать к нам в яму. За считанные секунды мы успели его поймать, чтобы он так же, как и я, не врезался в какой-нибудь труп, по которому мы ходили.

Захаров тяжело дышал, держался одной рукой за сердце и смотрел затуманенными глазами куда-то в пустоту.

— Захаров, ты чего? Сердце? – спрашивал Субурин, давая легкие пощечины своему напарнику.

— Д-да, – прохрипел тот.

— Твою мать, вот этого только не хватало!

Мы быстро стали расслаблять воротник его куртки, расстегнули ремень на штанах. Я же пытался руками махать в воздухе, чтобы дать больше кислорода. Но где в этой гнилой яме достать чистый кислород?

— Нитроглицерина, как я понимаю, у вас нет? – поинтересовался я, уже зная ответ.

— Захаров, Захаров! Не отключайся!

Субурин принялся делать ему массаж сердца, пытаясь хоть немного удержать Захарова в живых. Тот только хрипел, пытался что-то сказать. Поняв, что не может, вытянул руку и показал наверх.

Субурин, дурак, рефлекторно поднял голову, чтобы посмотреть, что там. В последнюю секунду я успел закрыть ему глаза руками.

— Не смотри! – кричал я. – Не смотри, главное не смотри, смотри только на Захарова, понял?!

— Так точно!

Субурин быстро опустил голову вниз, даже сгорбился, чтобы ненароком не смотреть по сторонам.

Я же посмотрел вверх. Оттуда на нас смотрело чудо, ей-богу. Первое, что бросилось в глаза, – длинные белые волосы. Белые-белые, как снег. Лицо в каких-то серых, немного грязных бинтах, поэтому не было понятно, какого цвета глаза, нос и рот у этого существа. Само оно было нагим, по крайней мере, верхняя часть тела. Само тело тоже какое-то странное. Худое, кости выпирают, кожа бледного, сероватого оттенка.

Оно никак не двигалось, не издавало звуков. Просто сидело и смотрело, если можно так сказать. Но не нападало. Что там нападение, оно и не выглядело опасным. Захаров-то тут лежит из-за сердечного приступа, а оно его не задело.

— Ярослава? – спросил я существо.

— Аря-ява? – спросила она. Звук шел словно не от нее, а исходил отовсюду, материализуясь, будто из воздуха. Вот она сидела там, наверху, в трех метрах от нас, а я отчетливо слышал голос рядом.

Я встал, выпрямился во весь рост.

— Ярослава, это ведь ты?

— Ава?

Кажется, она и сама не понимала, кто она и что я хочу от нее. И почему она говорит именно эти буквы и слоги.

— Ярослава, можешь спуститься?

Она поняла меня. Отскочила от земли, как кошка, и приземлилась аккурат между телами. Приземлилась без звука, значит, она не совсем монстр.

Я осторожно приблизился к ней, она даже не отпрянула, не бросилась в атаку. Я мало что понимаю в немых существах, перебинтованных бинтами, но, кажется, она была рада.

Прямо как кошка, прижалась к моей ладони, когда я коснулся ее лица. Сидела точно как кошка, на четвереньках, и, судя по всему, так и передвигалась. Присмотрелся к ее конечностям. Вроде как руки, вроде есть и кисти, но не такие, как у людей. Стопы же точно не человеческие, скорее, как у собаки.

— Карим, пожалуйста, открой глаза, – шептал Субурин. Здесь уж надо быть догадливым. Захаров умер.

Ярослава тоже замерла и выглядывала через мое плечо.

— Карим, вставай… Тебя Юля дома ждет, волнуется, наверное, как ты тут… Ну же…

Я подошел к следователю. Сел рядом и положил руку на плечо. Я не знал, как поддерживать людей в такие моменты.

— Карим, ну пожалуйста, – молил Субурин. Никогда прежде я не слышал его таким. Не видел таким разбитым.

И тут Субурин не сдержался. Прижал голову к груди товарища и зарыдал. Громко, протяжно и мучительно. Даже мне стало больно. Грудь сдавливало.

Ярослава тоже подошла к нам, села рядом, протянула свою недоруку и так ласково погладила Захарова, будто пыталась разбудить от вечного сна.