Там, где Полночь

Утро началось сумбурно: крики, скандалы, мат-перемат. Ночью пропал один из зелёных, остальные решили сбежать, плюнув на всё. Как бы Захаров ни орал на них – а орал он, как зверь, – парни послали его, сели в оставшуюся служебную машину и уехали в закат, оставив начальников без оружия и сменной одежды.

Но всё же один остался. Как я думал вчера, самый пугливый, потому что смотрел на нас, как испуганный заяц. Ростом не больше ста семидесяти сантиметров, он буквально дышал нам в пупки. Худенький, невзрачный, пугается собственной тени.

Пока Захаров и Лесов пытались связаться с Субуриным, Алина села готовить всем завтрак. Я присел рядом с парнем.

— Как зовут?

Губы парня дрожали, он нервно сглатывал, руки постоянно тряслись.

— М-м-меня зовут Д-д-дамир, — промямлил он, заикаясь.

— Рад знакомству, Полночь, — я протянул ему руку. До чего же маленькой оказалась его ладонь. — Почему ты остался?

— П-п-потому что это м-моя работ-та.

Алина, помешивавшая ранее лапшу быстрого приготовления в огромной кастрюльке, которую мы ещё вчера повесили на самодельную конструкцию из палок, остановилась и повернулась к нам.

— Но тебе ведь страшно, — прямо сказала она. — Сегодня ночью пропал твой товарищ, и я сомневаюсь, что он жив.

Парень не то что испугался ещё сильнее, он ещё и головой кивнул.

— Я з-з-знаю, что он может б-б-быть мёртвым.

Вот тут уже мы с Алиной переглянулись. Дамир, пусть и не скрывает своего страха, но не отступает, поджав хвост, как его товарищи, которым было проще нас послать куда подальше, чем разбираться в том, что тут происходит. Похвально.

— Надеюсь, не помешаю воркованию, — прервал нас Захаров. — Субурин едет, и у него для нас есть весьма интересная новость.

После, несмотря на пропажу, мы все плотно позавтракали горячей острой лапшой. Захаров и Лесов остались возле ларька, мыли посуду и в целом прибирались за обеденным столом, пока мы втроём неспешно брели по деревне.

Алина шла впереди, вытянув руку и закрыв глаза. Я с Дамиром страховали её, чтобы она не споткнулась и не упала. Пройдя так минут десять, Дамир всё же не выдержал, наклонился ближе ко мне и прошептал:

— А ч-ч-что она делает?

— Осматривается, — односложно ответил я.

В нечисть поверить сложно, но возможно. А можно ли поверить в разные амулеты, магические знаки и прочее? В это уже сложнее, потому что на фоне амулетов нечисть звучит куда более реалистично.

Когда мы только приехали в город, первое место, куда отправилась Алина, – ткачиха. В наших кругах так называют тату-мастеров, а их тату – не просто картинка на теле. Это ведьминский знак, который помогает человеку.

В случае Алины это третий глаз. Тату в виде небольшого глаза на внутренней стороне ладони, который позволяет ей видеть чуточку больше, за гранью нашего понимания.

Но у всего есть своя цена, особенно у ведьм. Если просишь что-то у ведьмы, будь добр, отплати как следует. Цена за такой третий глаз – жизнь. Поэтому Алина в свои двадцать один седа, как бабушка, и почти слепа. По крайней мере, люди так думают, глядя в её глаза, затянутые белой пеленой. На деле же она видит, просто видит плоховато.

И чем больше она будет использовать этот дар, тем больше будет уходить её жизненная энергия. Вернуть бы время назад, я бы никогда не позволил ей сделать этого. Никогда.

— Ну что там? — перевёл тему я.

Алина остановилась, сделала страдающий вздох и открыла глаза.

— Как ни странно, но пусто. Нет никаких следов.

— Дамир, будь другом, нарви мне яблок, а?

Дамир посмотрел на меня большими глазами и действительно ушёл к участкам высматривать яблоки. Дурень, осень, ни хрена не растёт.

Я подошёл к Алине вплотную, склонившись перед маленькой женщиной.

— Пусто? В смысле, следы замели, или в смысле, пусто, как в жопе у мангуста?

— Пусто, как в жопе у мангуста, — повторила Алина. — Даже если монстр перемещался только под землёй, я бы увидела его следы, но здесь… совершенно пусто.

— Выходит, мы не сможем предположить, откуда на нас выползет тварь.

— На живца?

— На живца.

* * *

Субурин явился аккурат к обеду, когда мы расставляли на столе готовые блюда. Он швырнул свой портфель, нарочито громко, дабы привлечь наше внимание.

— Итак, касательно Натальи, матери Ярославы, — начал он, опускаясь во главе стола.  Интересно, когда же он заметил пропажу троих парней? —Ты был прав, Полночь, тётка кое-что утаила от нас.

Субурин принялся расстёгивать портфель, а мы вчетвером замерли в немом ожидании, возможно, перед лицом страшной и пугающей правды об этом месте.

— Дамочка эта приезжала сюда 2 сентября. И, внимание, 2 сентября здесь ещё были люди.

Субурин протянул нам диктофон — и далеко не новой модели, а старой, на которую ещё писали на кассеты.

5 часов назад...

Наталья нервно ерзала на стуле, бросая беспокойные взгляды на часы.

— Куда-то спешите, Наталья? — мягко осведомился я.

— Нет-нет, что вы, — голос ее срывался, выдавая внутреннее смятение. Было ли это следствием пребывания в участке, или же она скрывала нечто более серьезное?

— Итак, позвольте задать вопрос, который я уже задавал вам 29 сентября. Ваша дочь не вернулась домой в назначенный срок, 31 августа. Почему вы обратились в полицию лишь спустя месяц?

Глаза Натальи заметались, нижняя губа была уже прикушена до крови.

— Я приезжала туда… 2 сентября.

Я быстро сделал пометку в блокноте. 28 сентября она была в пустой деревне, а 29-го обратилась в полицию.

— 2 сентября в деревне было что-то… странное? Или всё так же пусто?

— Пожалуй, да, было что-то странное. Все ходили сами не свои, смотрели друг на друга как на врагов. Вот вам крест! — Наталья действительно осенила себя крестным знамением. — Я быстро до матери дошла, а там дом пустой. К соседке, а та мне говорит, что мать пропала уже как два дня. Я давай бегать по деревне, других расспрашивать, и выяснила, что не только моя дочь с матерью пропали, еще шесть человек.

— Кто именно? И при каких обстоятельствах?

Наталья, казалось, оживилась, стала более разговорчивой, дрожь в руках пропала.

— Тамара, сестра моя, и ее… точнее, мои сыновья.

— Стоп. — Я резко прервал ее. — У вас есть еще дети?

— Это давняя история. Я всегда хотела дочку, но первые три беременности у меня были мальчики. А сестра все никак не могла забеременеть, вот я и отдала ей своих сыночков, а сама в город уехала.

Наше время...

— За семнадцать лет службы я повидал всякое, но такую Санта-Барбару и по телевизору не покажут, — произнес Субурин, выключая диктофон.

Я лишь развел руками.

— Когда я говорил, что Наталья нечиста, я не это имел в виду. Ну, окей, помимо дочери, у нее были сыновья, которые жили здесь… И что?

— Полночь, откажись от привычки перебивать людей, пожалуйста!

Я покрутил пальцами у висков, высунул язык, словно придворный шут, разыгрывающий короля.

— Я не буду! Я не буду! — выдавил я из себя, стараясь, чтобы голос звучал как можно более убедительно.

Субурин с досадой ударил себя по лицу. Наконец, я успокоился, вернулся на стул и, будто ничего не произошло, сделал глоток горячего крепкого кофе.

— Закончил? — раздраженно бросил Захаров.

— Я еще и не начинал, — самодовольно протянул я, широко улыбаясь, как последний идиот.

— После того, как Наталья ушла, я пробил полную историю ее биографии, — Субурин положил перед нами фотографию молодой, довольно симпатичной женщины. Снимок явно был старым, значит, и женщина эта, должно быть, тоже уже была немолода. — Авдеева Любовь Михайловна. В 1978 году родила дочь, но на следующий день после родов отказалась от нее, даже не дав имени. Позже, в 1980 году, она вновь рожает дочь — Авдееву Наталью Анатольевну. — И снова фото. Женщина на вид лет сорока-сорока пяти. Короткая стрижка «под мальчика», волосы выкрашены в ярко-красный цвет, брови подведены черным карандашом, веки украшены пестрыми тенями. В общем, обычная женщина в таком возрасте. — Я поискал записи и обнаружил, что с 1999 по 2003 год она родила трех мальчиков. Старший — Борис, средний — Константин, младший — Никита. Пробил их — и узнал, что эти придурки убили парня. Стрельников Савелий. Старшего Бориса сразу упрятали за решетку, а Костю и Никиту сначала отправили в воспитательную колонию, а оттуда — в колонию общего режима. И внимание: они вышли на свободу за месяц до всех этих событий.

После такого монолога Субурина воцарилась тишина. Все молчали, осмысливая полученную информацию и ее потенциальную связь с нашим делом.

— Первая дочка Любы была Тамара, которая приехала жить в эту деревню. Но как она узнала о своих родственниках, как вышла на свою сестру, да еще и обменялась детьми? — спросил я.

— Наталья рассказала, что Тамара сама смогла найти свою мать и, естественно, сестру. Узнала, где они живут, и переехала сюда после совершеннолетия, никому не сказав, кто она на самом деле.

— Почему?

Субурин пожал плечами.

— Черт ее знает.

— Значит, и Ярослава, дочь Натальи, не знала, что у нее есть братья, причем родные? — спросила Алина.

— Может, и знала, если мама или тетя сказали. Хотя, раз они не рассказали этого даже матери, то, думаю, та тоже была не в курсе.

— Подожди, а как Наталья вообще скрывала свои беременности? — негодовал я.

— Наталья к тому времени жила в городе. Она просто молчала.

Мозг медленно начинал закипать. Столько интриг… и для чего? Для кого? Явно здесь было что-то еще. Что-то, что мы упускали, потому что не знали, за что ухватиться. События разворачивались с 31 августа по 2 сентября, но что конкретно произошло?

— А ты знаешь, где дом этой Любочки? Ну, матери Натальи? — спросил я.

Субурин снова заглянул в свой дипломат, стал шуршать бумагами.

— Пятьдесят шестой.

Я тут же поднялся, утянул за собой Алину и, крикнув парням, что нам нужно кое-что проверить, двинулись по пустым улочкам деревни. Жуть здесь, конечно, жутковато.

Свернув с одной улочки, мы пошли по более узкой, протоптанной людьми, а не машинами, и стали высматривать таблички на домах. Благо, они здесь были, или же просто цифры красовались краской.

Дом номер пятьдесят шесть выглядел как обычная деревенская изба. Где-то требовалось подлатать, но ничего не нуждалось в капитальном ремонте. Было видно, что мужской руки здесь давно не было. Калитка, старая, ржавая, скрипнула, когда мы отодвинули ее, проходя по участку, который, к нашему удивлению, выглядел опрятно. Буквально. На всех остальных участках трава давно поросла, а здесь ее будто кто-то косил.

— Может, все-таки не все пропали, — прошептала Алина.

— Значит, сейчас выясним.

Дверь была приоткрыта, и мы без страха вошли внутрь. В доме царила полная тишина, как и в других, но в этой тишине чувствовалось что-то живое. Тиканье. Тихое тиканье часов. В других домах все часы застыли, каждые на своем времени.

Мы сразу стали осматривать окна, искали подпол, которого, к слову, здесь не было, как и дыры в полу, ведущей в бесконечное количество тоннелей. Окна были целы, крепко закрыты, некоторые зашторены.

Пока Алина проверяла комнату бабушки, я вошел в комнату девушки. Здесь было просто понять, кто где жил. В комнате бабушки сразу ударил запах карвалола, пустырника и церковных свечей. В комнате девушки же пахло залежавшимися вещами, пылью и ноткой парфюма — не типичного для бабушек. Комната была обставлена просто. Обычная односпальная кровать с голубым постельным бельем, деревянный шкаф в углу, какие-то пакеты и сумки в другом, а на подоконнике стояла разрезанная пластиковая бутылка, в которой находился давно завядший букет полевых цветов.

Я присел возле кровати, детально изучая постельное, ища хотя бы частичку Ярославы. Постельное белье подойдет как нельзя лучше. Этой частички мне хватит, чтобы проникнуть в ее сон. Проникнуть в сон — звучит слишком натянуто. Скорее, мне нужна ее частичка, чтобы увидеть лишь каплю ее жизни. Это выглядит как яркие вспышки самых запоминающихся моментов. Например, встреча с бабушкой. Это ведь запоминающийся момент? Для меня — точно нет.

Провел рукой по подушке, и палец все-таки нащупал назойливый волос — длинный, светлый. Блондинка, что ли?

— Алина, ты случайно не закидывала снотворное в аптечку?

Голова Алины выглянула из дверного проема, и, поняв ход моих мыслей, одобрительно кивнула.

...............................................................................................................................................................................................................................................

Картина казалась нелепой, но почему-то до боли обыденной. Субурин, у мангала, учил Дамира раздувать угли, а тот, будто завороженный, лишь кивал, внимая каждому слову следователя. Полночь и Алина, уединившись в доме, зажгли какие-то свои, особенные свечи. С веранды мы наблюдали за их таинством, вглядываясь в очертания их силуэтов.

Я размышлял над их странным союзом. Они такие разные, но почему-то вместе. За эти два дня я успел узнать Полночь, пусть и не знал его настоящего имени. Он лишь обронил, что это сокращение от его фамилии. Высокий, подтянутый, с короткой стрижкой, необычными глазами и акцентом – настоящий Лунтик, черт возьми! А Алина… чудесная девушка. Пепельные волосы, глаза – такие же, как у Полночи, завораживающие. Она была слепа, но не совсем, что-то она все же видела. Ростом по плечи Полночи, всегда рядом с ним, или он рядом с ней. Они словно жили в своем, особом мире, полном непонятных шуток и разговоров. В их дуэте Полночь был заводилой, а Алина – спокойной, серьезной нотой.

Полночь, приняв снотворное, дожидался его действия, отгоняя скуку весельем с Алиной. Мы наблюдали за этой сценой из-за окна. Он что-то увлеченно рассказывал, жестикулируя, играя голосом, искажая слова. Алина, закатывая глаза и цокая языком, неизменно дарила ему едва уловимую, призрачную улыбку. Что же им пришлось пережить, чтобы в таком месте, отрезанные от мира, продолжать находить радость друг в друге?

— Любуешься? – голос Егора вырвал меня из раздумий.

— Наблюдаю, – спокойно ответил я, все же отводя взгляд от окна.

— Вот, смотри, мясо с этой стороны уже готово, теперь переворачивай, – командовал Субурин. – Дурень, перчатку то надень, обожжешься к ебеной матери!

Мы с Егором тихонько посмеялись, наблюдая за этой суматохой. Желудок уже сводило от голода, и шашлык, даже осенью, в такой пасмурный вечер, казался идеальным дополнением. Не хватало лишь пива.

— А вы чего сидите? – гаркнул на нас Субурин.

Мы с Егором приняли деловитый вид, но тут же рассыпались в смехе.

Что-то было в этом вечере особенное. Теплое, семейное. Надо будет после этого задания Юльку свозить на шашлычки. Позвать Субурина с его пассией и ребенком, Егора затащить. Может, и Полночь с Алинкой.

В их комнате погас свет, и к нам вышла Алина, закутавшись в огромную кофту Полночи.

— О, Алиночка, ты как раз вовремя. Шашлычок почти готов.

Лесов похлопал по ступеньке рядом с собой, и Алина устроилась рядом. По ней было видно, что она тоже устала, глаза то и дело слипались, и она зевала, прикрываясь рукавом кофты.

— Расскажи о себе что-нибудь, – заговорил Егор, сияя неподдельным любопытством. – Ведь уже второй день по соседству, и все никак не могу о тебе что-нибудь узнать.

— А что рассказывать-то?

— Например, как твой парнишка сломал ребро моему племяннику, – крикнул Субурин, отходя к туалету.

Мы с Егором переглянулись, ожидая рассказа Алины.

— Это было на последнем деле. Полночь спас Кайла от монстра, откинув его в сторону.

— Да ну, реально? – удивился Егор.

Алина лишь улыбнулась уголком губ, прислонившись к стене дома.

Внезапно, со стороны туалета послышался возглас Субурина, мигом стирая тонкую пелену веселья и безопасности.

— Захаров, Лесов, бегом сюда! Алина, Дамир, живо в дом!

Все, как по команде, разбежались. Алина с Дамиром юркнули в дом и тут же припали к окну, а мы с Егором – к Субурину. Он стоял чуть поодаль от туалета, залезая в карман, по всей видимости, за фонариком.

— Чего такое? – выпалил Егор.

Субурин кивнул в сторону туалета, и наши три пары глаз устремились туда. На улице уже порядком стемнело, но ночь еще не вступила в свои законные права. Однако даже в такой полутьме мы ясно разглядели маленький силуэт в платье. Клянусь богом, я подумал, что это кукла. Волосы, завитые к концам в кудряшки, такие светлые. И главное – стоит, не шевелится. Точно кукла! Но нет. Ребенок. Настоящий.

— Девочка, ты откуда тут? – спросил Субурин, но не приближался. Мы тоже следовали его примеру. А вдруг это и есть тот монстр? Исходя из диаметра тоннелей, эта девочка спокойно сможет туда залезть.

Девочка молчала, и это начало напрягать всех нас. Может, и правда кукла? Кто-то решил подшутить, видать, заскучал и решил принести с собой куклу.

Я все-таки сделал нерешительный шаг в сторону девочки-куклы.

— Захаров! – прошипел Субурин, но я уже не слушал.

Еще один шаг, и нас разделял жалкий метр с половиной. Девочка молчала. Подойдя ближе, я понял, что это настоящий ребенок. Вон, пар идет при каждом выдохе. Боже, бедняга. На улице пусть и не суровая, холодная осень, но стоять в одном летнем платье, да еще и босиком! Сердце кровью обливалось.

Я скинул с себя куртку и одним рывком оказался рядом с девочкой, укутывая ее. Только тогда девочка вздрогнула, подняла на меня свои большие, как мне показалось, светлые глазки и прижалась ко мне, тихо заплакав.

Я стал гладить ее по голове одной рукой, а второй поднял с земли.

— Ну все-все, все хорошо, мы тебе поможем, да, парни?

Субурин с Егором все еще были насторожены, но, поняв, что опасности нет, подошли ближе. Оглядели девочку, только ее лицо. Худая, бледная, видно, что давно ничего не ела. Грязная, измазанная в земле.

Тут же нырнули в дом, а там уже как раз топили печь, так что окна начали запотевать.

Дорогу преградила Алина, уставившись на ребенка. Я прошел мимо нее, усаживая девочку на диван, а сам принялся растирать ее маленькие, ледяные ладошки.

— Чего стоите? Воды, еды! – скомандовал я.

Первым тронулся Дамир. Быстро подал мне стакан с водой и протянул пачку печенья. В тот момент я был готов расплакаться, как маленький ребенок. Девочка буквально накинулась на эту пачку печенья, запивая жадными, огромными глотками воды. Давилась, но продолжала есть.

— Тише, не спеши, – успокаивал ее я, гладя по ее маленьким, костлявым коленочкам.

— Как тебя зовут, малышка? – спросила Алина, подсаживаясь рядом с ней и приобняв за маленькое плечико. Значит, тоже почувствовала, что девочка обычная. У Алины же чуйка есть.

— Геля, – сказал Полночь.

Мы все тут же повернулись к нему. Все еще сонный, в одних серых спортивных штанах, заспанный и опухший. И как только он успел так изменится всего за десять минут сна?

— Тебя ведь зовут Ангелина, да? – спросил он у девочки.

Теперь мы все повернулись к девочке. Та, допив последние глотки воды, тихо пискнула.

— Да…