Там, где Полночь

2 месяца назад...

Душный, раскаленный август дышал зноем. Последние вещи, словно прощаясь с городским укладом, аккуратно укладывались в дорожную сумку цвета синих сумерек. Каждые пять минут, как на исповедь, я металась на кухню, где витал спасительный холодок, и черпала из холодильника домашний компот – драгоценный дар бабушки, пропитанный запахом лета и безмятежности.

Всю первую половину лета эти визиты к ней были лишь мимолетными. Пара дней – и обратно, в кольцо учебы или рабочих смен. Но вот, середина августа. Учеба канула в лету, а работа, наконец-то, отпустила меня в неоплачиваемый отпуск. На душе разливалось то самое тепло, которое бывает только от предвкушения чего-то очень родного. Представить, как я провожу последние дни лета в деревне, как вечерами мы с бабушкой будем вдыхать аромат травяного чая или терпкого компота, было истинным наслаждением.

Дорога предстояла не столько длинная, сколько испытание на выдержку. Сначала сорок минут в раскаленном чреве автобуса, ведущем к автовокзалу, а оттуда – еще два часа в таком же, будто раскаленном углями, салоне. Но мучения стоили того. Деревня, спрятавшаяся вдали от шумных артерий цивилизации, была оазисом спокойствия. Никаких фабричных труб, никакого непрекращающегося гула машин. Лишь кристально чистый воздух, ласковое солнце, сорванные прямо с ветки фрукты и овощи, и прохлада речки.

Когда автобус, словно призрак, растворился где-то за густой, потемневшей от зноя лесополосой, передо мной раскинулась деревенька, как сошедшая со страниц старинной сказки. Резные деревянные наличники, кудахчущие, деловито снующие куры, и тонкий, дразнящий аромат бани, из трубы которой кто-то из соседей топил – всё это создавало атмосферу умиротворения.

Пройдя по главной, пыльной улице, у единственного, покосившегося ларька, я заметила троих рослых парней, на мой взгляд, моего возраста. Они о чем-то оживленно болтали, но, заметив меня, разом стихли. Улыбки, словно солнечные блики, скользнули по их лицам, и тут же прозвучал свист, прорезавший тишину.

— Красавица! Айда сюда, познакомимся! — крикнул один, на вид самый бесстрашный. Лысый, в бело-голубой полосатой майке, и черных, почти исчезнувших в коленях трениках. Лицо, будто вылепленное с избытком грубых черт: картошкой нос, сломанный не раз, широкие, густые брови, а на плече, словно клеймо, красовался череп, как у пиратов.

Второй, самый худющий из них, был словно спичкой. Высокий, почти под два метра, он казался гигантом рядом с моими скромными 160. Сутулый, с головой, выступающей вперед, носом, выдающимся горбинкой, и глазами навыкат, он смотрел на меня безмолвно, будто пытаясь разгадать тайну.

Третий, пожалуй, был золотой серединой. Не столь устрашающий, не слишком высокий, и не низкий. Широкоплечий, с лицом, которое, казалось, не лишено некоторой приятности, даже симпатичности.

— В другой раз! Я спешу! — бросила я, сильнее сжимая пальцы на лямке сумки, и ускорила шаг.

Но они не унимались. Продолжая кричать мне вдогонку, их голоса, словно назойливые мухи, преследовали меня:

— А ты в каком доме?

— Может, выйдешь вечерком?

По коже пробежали мурашки, несмотря на удушающую жару и легкое летнее платье. Холодный пот, не от зноя, а от необъяснимой тревоги, собрался между лопаток. Но вскоре их голоса затихли, а в поле зрения появился маленький домик моей бабушки. Она, как я и ожидала, сидела у калитки, словно ждала меня, встревоженную, с самого утра.

Едва она увидела меня, как ее морщинистое лицо расплылось в самой ласковой улыбке, какая только возможна. Распахнув калитку, она крепко обняла меня, и в этот момент все тревоги улетучились.

— Бабуля, я так скучала! — взвизгнула я от восторга.

— Ой, да ладно, скучала она. Пойдем лучше в дом, я там тебе твоих любимых пирожков наготовила, — ответила она, и от нее, словно от теплого очага, исходил уютный аромат свежей выпечки, чего-то сладкого и непередаваемо вкусного.

Войдя в дом, я первым делом направилась в свою комнату. За месяц, да и вообще с детства, здесь ничего не изменилось. Когда-то яркие, с нарисованными мишками, обои немного выгорели на солнце, но по-прежнему сохраняли свою живость и цвет. Односпальная кровать с голубым постельным бельем, из подушки которой торчало крошечное перышко, приветствовала меня, как старый друг. Массивный, хоть и небольшой, шкаф хранил не только мою одежду, но и сменное белье, выцветшие тряпки, полотенца и даже пару банок с вареньем. В воздухе витал легкий налет залежалых вещей и пыли, но это было легко поправимо. Одно движение – и окно распахнуто, пыль протерта, комната готова принять меня.

Бросив сумку у кровати, я понеслась по скрипучему, старому полу на кухню, где бабушка уже расставляла свое кулинарное богатство.

— Ой, бабуль, ты прям на роту приготовила, я же столько не съем! — весело возмутилась я, глядя на огромную металлическую тару, где под полотенцем таились пирожки. Рядом – домашний хлеб, ласково нарезанный бабушкой, дымящийся чай, гора конфет, блюдо с фруктами и сковородка горячей, золотистой картошки.

— Съешь, ты посмотри, одни кожа да кости, — проворчала бабушка, усаживаясь за дальний угол стола. — А то небось женихи-то не заглядываются!

— Бабуль, заглядываются. Вон, пока до тебя шла, кричали мне какие-то гопники.

— Хто?

—Гопники —едва я присела за стол, как тут же достала один из пирожков. Они были настолько горячи, что обжигали пальцы, видимо, только что с пылу с жару.

— Трое? И такие, будто бомжи? — Голос бабушки насторожился.

Я лишь кивнула. Бабушка терпеть не могла, когда с набитым ртом говорили. Вечно вспоминала дедушку, как он так делал, и это её жутко бесило.

— Ой, да это ж, поди, братья Лебеди, — отмахнулась она. — Было тут трое, помнишь тётю Тому? У неё как раз трое сыновей были. Старший — Борис, брови, как крылья орла. В школе вечно в драки лез, сколько раз ему нос ломали — не сосчитать. Средний — Костик, долговязый такой, противный вечно был, воровал часто. Младший — Никита, этот вообще чёрт знает чем занимается. Вроде и улыбается всем, здоровается, но есть в нём что-то такое…

— Вот они, наверное, мне и попались, — подтвердила я, дожевав пирожок и запивая мелкими глотками чая. В доме и без того было жарко.

— Ты, Славка, поосторожнее с ними, хорошо?

— А что такое?

— Да они по малолетке отсидели, раз ты их видела, значит, с зоны вернулись.

Бабушка окончательно поникла, взгляд стал недобрым, хмурым.

— А за что их? — Перешла я на шёпот от любопытства.

— Это ж лет девять назад было. Убили они. Такого же парня, как и они сами. Один бог знает, что там не поделили по пьяни.

— Ужас какой.

Дальше разговор завернул в более приятное и тёплое русло. Я рассказывала бабушке о жизни в городе, а она — как удобряет картошку и как правильно варить варенье. В общем, обычные бабушкины рассказы.

Так проходили дни. Размеренная деревенская жизнь мне нравилась. Тех троих я больше не видела и не слышала, но местные стали поговаривать, что они утром приходят в магазинчик и берут пиво в долг. Вечером возвращают долг и берут ещё пива. Откуда у них деньги появлялись, я не знала, но по слухам местных, им мать давала. Сама сидит, ни хозяйства, пыль с полок ест, а сыновьям последнее отдаёт. Может, боится их, а может, просто такая больная материнская любовь? Непонятно. Непонятно также, куда они со всем этим добром уходили. Домой возвращались только под ночь, будя криками всех местных.

В один из вечеров моя бабушка решила приготовить уху. Рыбы, понятное дело, у нас не было. Но буквально в соседнем доме живёт Михаил Павлов. Все местные зовут его не иначе как дед Миша. Он и на зверей в лесу охотится, и на рыбалку ходит. В общем, мужик — мастер добычи. Все местные брали у него кто мясо, кто рыбу, кто снаряжение.

Вот и я пошла к нему.

В маленьком пакетике бренчали бутылки домашнего самогона, который гнала моя бабушка. Здесь это вроде местной валюты. Где-то в траве жужжали шмели, порхали пчёлы, у кого-то за забором мычали коровы или хрюкали поросята.

Когда на горизонте показался крепкий деревянный забор деда Миши, мне в сандалик попался камешек. Мелкий, но противный, который, казалось, впивался в самую кость.

Я присела на корточки и стала искать мерзавца, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Стоило мне только подняться, как передо мной стоят эти трое.

— Привет, маленькая, чё в пакете? — начал Борис, стоявший в центре.

— Куда идёшь? Может, мы проводим? — подхватил Костя, и они тихо посмеялись между собой.

Они медленно, хищно наступали на меня, я же отступала назад.

— Ничего. Я вот, деду Мише молока несу, — пыталась я придать голосу уверенности, но звучало это жалко.

На зло мне, бутылки в пакете забренчали, и их и без того страшные и мерзкие улыбки растянулись ещё сильнее.

— Молоко, говоришь? — спросил Никита. — Покажи-ка нам.

Напряжение росло. Кончики пальцев стало колоть, а сердце глухо отдавалось в ушах.

— А ну пошли на хрен! — раздался громогласный голос за их спинами, и все трое одновременно обернулись.

За забором стоял крепкий, сухенький старичок. Дед Миша. В руках наперевес было оружие.

— Дважды повторять не буду! Либо отвалите от девушки, либо яйца к хуям отстрелю! — зарычал дед.

— Слышь, дед, — начал наступать Борис, — мы же просто болтаем с девчонкой, чё пристал?

Дед снял ружьё с предохранителя, прицелился и выстрелил. В воздух, понятное дело, но это спугнуло троих братьев, и за считанные секунды их силуэты скрылись вдали.

— Понарожают идиотов без гондонов, а нам страдать, — ворчал дед. — Славка, ты что ли?

— Да, дед Миша, — дрожащим голосом отозвалась я, подходя к нему. — Спасибо, выручили.

— Ой, да брось, таких даунов гонять весело.

— А я к вам… принесла тут.

Дед Миша, потеряв всякий интерес к тем троим, принялся изучать то, что я ему принесла.

В доме деда Миши пахло порохом и мясом, как в мясном отделе рынка. Тихо, только настенные часы в коридоре. Я рассчитывала на то, что он протянет мне пару рыбешек, а он мне всучил целый пакет.

— Передай бабушке привет, если что, зовите на уху, — сказал дед Миша, закрывая за мной дверь.

Обратный путь домой прошёл без приключений, как и следующие три дня.

28 августа. Воздух ещё дышал летним теплом, но календарь неумолимо отсчитывал последние дни перед моим отъездом обратно в город. Снова эта предвкушаемая суматоха, знакомый сердцу городской шум. Парадокс, но, родившись и выросшая среди каменных джунглей, я всегда находила умиротворение и притяжение в деревенской жизни, в её неторопливом течении. И, конечно, расставаться с бабушкой было особенно горько. Она такая хрупкая, такая родная, её годы, как страницы старинной книги, хранят мудрость и любовь. Каждый её визит теперь казался мне особенно ценным, ведь страх перед тем, что этот раз может стать последним, не давал покоя.

Но таков закон жизни – уметь прощаться.

Вот и я прощалась, стоя за калиткой её дома, крепко обнимая родного человека.

— Ты как приедешь, обязательно позвони, — бабушка нахмурила брови, пытаясь придать лицу суровое выражение, но её глаза, полные нежности, выдавали всю тёплую привязанность.

— Хорошо, и ты береги себя.

Ещё одно объятие, и я направилась к автобусной остановке, что притаилась за околицей. Путь лежал через всю деревню, вдоль пожухлых путей, и ещё десять минут неспешной ходьбы – и я окажусь среди зарослей, там, где останавливался запыленный рейсовый автобус.

Часы показывали 4:23. Автобус ожидался через десять минут. Я даже пришла немного раньше, чем рассчитывала. Что ж, лучше так, чем опаздывать.

Уже совсем позади остались деревенские звуки, и теперь меня окружали лишь безмятежное пение кузнечиков, шёпот листвы и ласковое тепло солнца.

— Опа! – раздался вдруг окрик из-за кустов.

Я резко обернулась. Трое. Нет, с ними я разговаривать не собиралась. Выбор был очевиден – бежать.

Я бросила свою сумку, понимая, что она станет лишь лишним балластом. Кроме одежды да переданных бабушкой заготовок, там ничего ценного не было.

Вихрем сорвавшись с места, я пронеслась сквозь кусты и выскочила на тропинку, ведущую в деревню. Братья Лебеди – сила и ловкость были их отличительной чертой – бросились в погоню.

Они настигли меня слишком быстро, я не успела пробежать и половины пути.

Чья-то сильная рука обхватила мою талию, другая зажала рот, когда я попыталась закричать. Из меня вырвался лишь тихий всхлип. Я беспомощно болтала ногами, пыталась вырваться, но всё было тщетно.

Передо мной остановились Костя и Никита, их глаза были мутно-стеклянными, а на губах застыла хищная, зловещая улыбка.

— Ну что, сладенькая, познакомимся теперь? – ехидно протянул Никита.

Я стала брыкаться ещё сильнее, понимая всю безнадёжность ситуации, но сдаваться без боя я не собиралась.

Парни только громко рассмеялись.

— Бойкая, мне такие нравятся, – промурлыкал Борис, тот, кто всё ещё держал меня.

Он резко развернулся и отпустил меня. Я упала на землю, царапая руки и ноги. По щекам уже текли слёзы. Я попыталась подняться, но в колено больно врезался камень.

Парни снова залились смехом. Борис присел передо мной на корточки.

— Ну что, маленькая, больно? Ты не переживай, мы будем нежными.

Замахнувшись, он ударил меня по голове. Я не потеряла сознание, но в голове тут же зазвенело, разливаясь тупой, ноющей болью. Мир перед глазами замедлился, звуки исчезли. А затем – темнота…

Я очнулась от тупой, пульсирующей боли в висках. Волосы слиплись и тяжелели от чего-то влажного. Рефлекторно подняв дрожащую руку, я коснулась затылка. Пальцы стали скользкими. Это была кровь.

Где-то вдалеке раздавались веселые, пьяные крики братьев. Я лихорадочно огляделась. Я лежала на холодном столе в огромном, поглощенном тьмой помещении. Темнота скрывала детали, но в голове уже всплыла страшная догадка — свиноферма.

Раньше здесь трудилась моя бабушка, еще при Советском Союзе. Потом союз рухнул, а вместе с ним — и это хозяйство, но здание, пусть и в аварийном состоянии, осталось. Так же, как и старый скотомогильник за стенами: когда-то там закапывали туши павших свиней, а теперь сваливали просто мусор.

— Очнулась? — прохрипел чей-то голос. Надо мной склонился Костя.

— Что вам нужно?! Отпустите меня, пожалуйста, я вам ничего не сделала! — взмолилась я, и слезы потекли по щекам сами собой, помимо воли.

Костя протянул руку и почти ласково коснулся моей щеки, большим пальцем стирая соленые капли.

— Не плачь. Не люблю, когда девушки плачут.

— Так отпусти меня… — выдохнула я.

— Нет. Я хочу сделать тебе больно.

Это прозвучало отвратительно, с той особой, леденящей душу маниакальностью.

К нам присоединились остальные двое Лебедевых. Судя по неверным движениям и невнятному бормотанию, они были пьяны в стельку. Меня даже не связали. А что, если убежать? У меня есть шанс!

Борис, будто прочитав мои мысли, достал откуда-то со спины нож. Огромный, мясницкий клинок, он направил его мне прямо в лицо.

— Раздевайся, — приказал он.

Братья сделали шаг назад, давая мне пространство. Жалкая иллюзия личного пространства.

— Нет… — прошептала я. Губы дрожали, внутри все сжалось от соленых рыданий.

— Повтори, — басом рыкнул Никита.

— Я сказала — нет! — уже громче, собирая остатки мужества, ответила я.

Первым ко мне подошел Борис. Он замахнулся и ударил кулаком в лицо, прямо в скулу. Я услышала хруст, а во рту расплылся густой, металлический привкус крови.

Я свалилась со стола, выплюнув на грязный пол выбитый зуб.

Но Борис не остановился. Пока я пыталась подняться, он пнул меня в живот. Боль была невыносимой, к горлу подступила рвота. Он продолжал избивать меня: ногами, кулаками. Удары сыпались в лицо, в живот, в грудь. Все тело горело огнем, казалось, ребра раскололись.

Он бил меня, пока двое его братьев молча наблюдали. Я запомнила злую ухмылку Никиты, безразличное, каменное лицо Кости, и силу кулака Бориса, когда он в очередной раз обрушил его на мое лицо.

Сколько бы он ни бил, я молилась лишь об одном — отключиться, перестать чувствовать эту боль, но сознание упрямо не покидало меня.

Когда Борис выдохся, он тяжело осел на пол, даже не глядя в мою сторону.

Я тихо скулила, как побитая собака — именно такой я и чувствовала себя в эти секунды. Я не могла пошевелить даже кончиком пальца, не могла выдавить из себя ни звука. Глаза зацепились за одну деталь.

Они округлились, когда Никита сел рядом, запустил руки под платье и одним резким движением сорвал с меня трусы. Потом, без малейшей подготовки, он жестко вошел в меня, разрывая плоть. Боль была жгучей, пронзила живот и растеклась по всему телу.

Он намотал мои волосы на кулак, рывком поднял мою голову. И тогда я увидела ее.

В щели двери, ведущей на ферму, маячил силуэт. Маленький. Я сразу узнала ее.

Ангелина. Геличка. Ей было лет шесть-семь. Она жила с родителями, которые, как говорили в поселке, сильно прикладывались к бутылке. Не раз я видела, как она роется в помойках у магазина в поисках еды. Добрые люди пытались забирать девочку к себе, отмывать, кормить, но она всегда сбегала — домой, к своим.

И вот она стояла там, словно ангел. Она всегда была похожа на ангела: светлые, слегка вьющиеся волосы, кукольное личико и огромные зеленые глаза. Не девочка — ангелочек.

Слеза скатилась по моей щеке, и я улыбнулась ей. Она не видела меня, не видела моей улыбки — ну и пусть. Как же мне хотелось тогда закричать, чтобы она бежала, звала на помощь!

Никита швырнул мою голову вниз, ударив лицом о грязный пол, и тьма наконец поглотила меня. Я думала — навсегда, но нет…

Я периодически всплывала в реальности. Помню всё кадрами. Они насиловали меня втроем, по очереди, используя каждую извилину моего тела. Они пихали в меня не только себя, но и всё, что попадалось под руку. Сначала пивные бутылки и ржавые гвозди, валявшиеся повсюду, потом окурки. Они тушили сигареты о мою кожу — то об бедро, то об грудь, которая уже посинела и покрылась множественными гематомами, приобрев страшный багрово-фиолетовый цвет.

Они закончили издеваться надо мной, когда в окна старой свинофермы ударили первые лучи солнца.

Борис взял тот огромный мясницкий нож. Сперва он просто резал меня: руки, ноги, лицо. Затем отрезал левую грудь, за ней правую. Замахнулся и одним ударом отсек ступню, затем вторую.

Всё это время я чувствовала боль, которую уже невозможно было описать, невозможно было локализовать — тело болело целиком.

Никита склонился над моим лицом, в руках блеснули ножницы. Он обрезал все мои волосы, затем отсег ушные раковины, а потом попытался подцепить мой глаз. У него не получилось. Мой левый глаз погас. Тогда он психанул и со всей силы вонзил ножницы в глазное яблоко. По лицу потекли теплые струйки крови.

К тому моменту, когда я перестала молиться и взывать о помощи, я лежала на свиноферме одна. Борис успел отрезать мне ноги по колено и отрубить руки по локоть.

Я испустила сдавленный вздох и закрыла свой единственный глаз.