Глава 14
Тяжелые своды замка Вальдории, высеченные из темного, веками впитывавшего холод камня, казалось, давили на плечи каждого, кто переступал этот порог. Воздух здесь был пропитан запахом старой пыли, догорающих свечей и едва уловимым, тревожным ароматом близкой грозы. В этом месте время словно замедляло свой ход, застывая в преддверии чего-то неизбежного и страшного.
Адела даже не удивилась, когда Энн представилась.
Она просто кивнула, и на её бледном, измученном лице не дрогнул ни один мускул. В её глазах, когда-то горевших живым огнем, теперь отражалась лишь бесконечная, выжигающая изнутри пустыня. Кожа казалась почти прозрачной под тусклым светом факелов, а тонкие губы были плотно сжаты, удерживая внутри лавину усталости.
- Я очень рада, что вы решили нас посетить, - сказала она ровно, без единой эмоции. - Пройдёмте внутрь.
Многим бы показалось, что это неуважение - встретить принцессу Олдриджа с таким холодным равнодушием. Гордые лорды южных земель сочли бы такой прием за личное оскорбление, требующее немедленного ответа или как минимум демонстративного ухода. Но ни Эдмунд, ни Энн не обиделись. Эдмунд слишком хорошо знал свою сестру; он читал между строк её молчания, понимая, что каждый шаг и каждое слово даются ей ценой нечеловеческих усилий. Энн, хоть и видела её впервые, обладала той редкой проницательностью, которая позволяла заглянуть за фасад чужого высокомерия. Она чувствовала, что за этой маской скрывается нечто большее, чем простая усталость. Это была глухая, отчаянная защита человека, стоящего на краю пропасти.
Они просто прошли за ней, оставив драконов на попечение слуг, которые уже спешили к площадке, чтобы направить чёрного и красного великанов в специальные стойла для отдыха. Огромные рептилии глухо рычали, их мощные хвосты скребли по каменным плитам двора, высекая искры, а из ноздрей вырывались струи горячего пара. Животные чувствовали общее напряжение, царившее в замке Вальдории, и неохотно подчинялись конюхам, уводящим их в темноту подземных ярусов.
Зайдя внутрь, Эдмунд сразу увидел Гаррета. И Фиону. И Рафаэля.
Они стояли в главном холле, ждали. Пространство между высокими колоннами казалось необъятным, а фигуры застывших родственников выглядели как изваяния на древних гробницах. Гаррет - скрестив руки на груди, с каменным лицом, без тени радости. В его позе читалось глухое, упрямое сопротивление всему миру. Фиона - рядом с ним, бледная, с красными глазами, явно не спавшая несколько ночей. Её пальцы судорожно перебирали края дорожного плаща, а плечи мелко дрожали от едва сдерживаемых слез. Рафаэль - чуть в стороне, опираясь спиной о холодную стену, с любопытством разглядывая незнакомку, которая пришла вместе с его братом. В его взгляде мешались юношеский интерес и затаенная тревога за будущее их семьи.
Эдмунд подошёл к ним. Шаги его кованых сапог гулко эхом разносились под высокими сводами холла, разбивая гнетущую тишину. Он не стал разыгрывать сцену воссоединения - он вообще не любил лишней театральности, напыщенных речей и фальшивых улыбок, которые так часто практиковались при дворах. Просто пожал руки каждому по очереди. Гаррету - крепко и коротко, обменявшись с ним тяжелым, понимающим взглядом мужчин, между которыми лежали годы недосказанности. Рафаэлю - чуть дольше, с лёгким кивком, вкладывая в это жест поддержку старшего брата. А Фиону - обнял. Крепко, по-настоящему, так, как обнимают тех, кто дорог, даже если не говоришь этого вслух. Фиона на мгновение уткнулась носом в его жесткое походное плечо, впитывая запах чужого, свободного мира, где не было этой удушающей вальдорийской сырости и страха.
Гаррет молчал. Внутри него бушевал пожар из уязвленной гордости, злости и затаенной обиды, которую он лелеял годами. Он поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет, соблюдая внешние приличия лишь ради того, чтобы не устраивать скандал с порога, и в его голове уже вертелась мысль: «Припёрся наконец». Он не сказал этого вслух. Но кто угодно мог прочитать это в его взгляде, в том, как бешено запульсировала жилка на его виске, как он сжал челюсти и отвернулся, едва дождавшись, когда Эдмунд перестанет смотреть на него. Для Гаррета возвращение брата было не спасением, а очередным напоминанием о собственной слабости.
Эдмунд, впрочем, не обратил на это внимания. Он давно привык к сложному характеру брата и научился игнорировать его безмолвные вспышки гнева. Он вернулся к Энн, деликатно коснувшись её локтя, и они пошли следом за Аделой по длинному коридору, ведущему к обеденному залу.
Всю дорогу они шептались - Эдмунд что-то говорил, наклонив голову к её золотистым волосам, а Энн пару раз тихо смеялась и толкала его локтем в бок, пытаясь разогнать тучи, сгустившиеся над его лицом. Это были негромкие, интимные звуки, которые совершенно не вписывались в общий гул дворца, в этот вечный шелест подолов слуг, треск факелов и сухой кашель госпожи. Любовь. Нежность. То, что Адела давно не позволяла себе чувствовать, замуровав собственное сердце в гранит долга перед государством. То, что Гаррет никогда не умел показывать, считая любое проявление мягкости позорной уязвимостью. Эти двое несли с собой крупицы тепла, которые казались чужеродными в ледяных коридорах Вальдории.
Они зашли в обеденный зал. Трое.
Тяжелая дубовая дверь, обитая железом, медленно закрылась, отрезая их от остального мира глухим, роковым стуком.
Эвилин, проходящая мимо в этот момент по параллельной галерее, замерла на секунду, прислушалась к этому звуку захлопнувшейся ловушки и прошептала:
- Чёрт...
В её глазах на миг промелькнуло нечто похожее на предвкушение или мрачный азарт игрока, который видит, как фигуры на доске занимают свои финальные позиции. Она быстро взяла себя в руки, расправила плечи и натянула привычную, безупречную улыбку, когда увидела в коридоре идущего Гаррета. Он приближался тяжелой, неровной походкой, словно тащил на себе невидимые цепи, и она двинулась ему навстречу, как будто ничего не случилось, как будто воздух вокруг не был отравлен грядущей катастрофой.
- Господин Гаррет, - сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым, проникающим под кожу, словно сладкий яд. - Вы похоже переполнены радостью из-за приезда господина Эдмунда. Вы прям светитесь от радости.
Гаррет остановился как вкопанный. Хмурый, злой, с тёмными кругами под глазами, которые делали его лицо похожим на посмертную маску. Он был выжат до дна неделями бесконечных отчетов, семейных драм и ночных кошмаров, и сил на привычные крики, язвительные остроты или демонстративное презрение у него попросту не осталось. Он просто посмотрел на неё взглядом загоняемого зверя и выдавил:
- Стебешься надо мной, да?
Эвилин покачала головой, ничуть не смутившись его грубости. Она лишь шире улыбнулась, обнажая ровные зубы, и продолжила разговор, затягивая его в привычную паутину светских банальностей, за которыми скрывалось глубокое, холодное наблюдение за чужой агонией.
В то время в обеденном зале...
Адела сидела во главе огромного стола, вырезанного из цельного ствола черного дуба. Молчала.
Всё её тело буквально кричало от невыносимой усталости, каждая мышца ныла, требуя покоя, но она держалась прямо, будто стальной стержень, вставленный в позвоночник. Её гордость и чувство долга были тем единственным цементом, который не позволял её существу окончательно рассыпаться в прах.
Энн и Эдмунд сидели по обе стороны от неё, ближе, чем обычно садились официальные гости или даже члены семьи во время парадных приемов. Стол был огромен, рассчитан на добрую сотню человек, но они сократили расстояние, приблизившись к ней, как будто инстинктивно чувствовали, что она находится не в порядке, что её нужно защитить от этого пугающего пустого пространства вокруг.
Адела ждала. Её бледные пальцы едва заметно подрагивали, лежа на скатерти. Ей нужно было, чтобы они поели. Чтобы они восстановили силы после долгого перелета на драконах через бушующие северные потоки. Чтобы она сама могла собраться с мыслями и начать этот тяжелый, судьбоносный разговор. Так требовал этикет Вальдории, нерушимый свод правил, въевшийся в её плоть и кровь, и она безропотно следовала ему даже сейчас, когда внутри всё горело невидимым пламенем, когда каждый глоток воздуха или разбавленного вина давался с нечеловеческим трудом.
Наконец они закончили. Посуда была отодвинута в сторону с тихим звоном серебра. Адела открыла рот, чтобы заговорить, произнести заготовленные приветственные слова, но вместо членораздельных звуков из её горла вырвался кашель. Глухой, сухой, разрывающий легкие кашель, который через секунду закончился чем-то мокрым и пугающе алым.
Она резко отвернулась, содрогаясь всем телом, и быстро вытерла рот платком, пытаясь скрыть следы своей слабости. Но Энн и Эдмунд уже видели эту страшную вспышку красного на бледной коже. Они вскочили одновременно, опрокинув тяжелые стулья, готовые подбежать, подхватить её, позвать лекарей или сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить этот кошмар.
Но Адела, не оборачиваясь, властным, резким движением подняла руку, приказывая им сесть обратно. В этом жесте по-прежнему жила непреклонная воля правительницы, которой невозможно было отказать.
Они сели. Нехотя, обменявшись полными тревоги взглядами, но сели, подчиняясь её безмолвному приказу.
Адела медленно, с пугающей методичностью вытерла губы, сжала окровавленный кусок ткани в кулаке, опустила руку и подняла на них свои пустые, уставшие глаза. В них больше не было жизни - лишь тусклый отсвет угасающего костра. Она выглядела как человек, который прекрасно видит свой близкий конец, осознает его неизбежность, но абсолютно не собирается останавливаться, пока не допишет последнюю страницу своей земной летописи.
- Я хочу сразу перейти к делу, - сказала она, и голос её звучал тихо и сухо, как шорох осенних листьев, гонимых ветром по заброшенному кладбищу. - Мне надо вернуться к бумагам. Принцесса Энн, нам очень приятно, что страна Олдридж решила прислать вас к нам.
Она хотела продолжать, хотела развернуть стандартную дипломатическую формулу, чтобы скрыть за ней семейную драму, но Энн бесцеремонно перебила её. Её голос был звонким, почти весёлым, разбивающим мрачную атмосферу зала, но в нём отчетливо слышалась сталь, которая не терпела возражений и пустой дипломатической мишуры.
- Нет, что вы! - воскликнула она, подаваясь вперёд и опираясь ладонями о край стола, чтобы заглянуть Аделе прямо в глаза. - Я с Эдмундом познакомилась два года назад. А пришла я сюда не только из-за своей страны, но и чтобы составить ему компанию.
Энн открыто заявляла о своих чувствах, не желая прятаться за масками государственных интересов. Она была здесь ради мужчины, которого любила, и ради семьи, которая становилась для неё родной.
Адела медленно кивнула. На её лице не отразилось ни удивления, ни радости, ни тени прежней суровости. Только лёгкое, почти незаметное понимание скользнуло в уголках её губ - понимание женщины, которая когда-то тоже могла любить.
- Спасибо за прояснение, - сказала она, принимая её честность как драгоценный дар. - Чувствуйте себя как дома. А теперь, Эдмунд, я уже всё тебе рассказала через магический шар, но повторю: твоя помощь мне нужна на два месяца. Я больше не буду тебя задерживать и нагружать работой.
Эдмунд посмотрел на неё. Его лицо оставалось маской абсолютного спокойствия, достойной лучшего воина Вальдории, но в его голосе, когда он заговорил, звучала глухая, едва сдерживаемая боль, способная сокрушить скалы.
- Сестра, - сказал он, и его голос был низким, почти мрачным, вибрирующим от подавленного гнева и сострадания, - я пришёл не чтобы выполнять поручения. Я пришёл помочь. Даже сейчас, когда ты умираешь на глазах, ты думаешь о работе, а не о себе.
Адела молчала. Слова брата попали в самую цель, сорвав остатки её ледяной брони. Она бессильно опустила глаза, не в силах выносить его прямой, полный боли взгляд, и снова судорожно прижала платок к губам, скрывая новый приступ кашля, который с новой силой рвался наружу из её разрушающегося тела.
Энн смотрела на неё с непереносимой тревогой, чувствуя, как атмосфера в комнате накаляется, и крепко, до побеления суставов, сжимала руку Эдмунда под столом, делясь с ним своим теплом и силой.
За дверью, в холодном каменном коридоре, стояла Фиона.
Она прижималась спиной к шершавой стене, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань одежды прямо к сердцу. Девушка изо всех сил сжимала рот обеими руками, чтобы не издать ни единого звука, ни единого всхлипа, который мог бы выдать её присутствие. Слёзы крупными каплями текли по её бледному лицу, заливали щёки, падали на каменный пол, разбиваясь на мелкие брызги, но она не могла, просто не имела сил остановить их.
Она слышала каждое слово. Каждое признание Эдмунда, каждый сухой кашель Аделы эхом отдавали в её собственной груди. Фиона чувствовала, как её старшая сестра, бывшая для неё всегда незыблемой скалой, оплотом стабильности и силы, медленно умирает, как их семья разваливается на куски, и она абсолютно ничего не могла сделать, чтобы это остановить. Бессилие душило её. Она ведь давно замечала, что Адела нездорова: видела её утреннюю бледность, замечала, как дрожат её руки над свитками, слышала этот кашель по ночам. Фиона честно пыталась облегчить ей жизнь, стремилась взвалить на себя больше работы, засиживалась допоздна над государственными отчетами, но физической силы у неё было не так много, а обязанностей у Аделы - слишком много, неподъемно много для одного живого человека.
Фиона медленно, шатаясь, как в тумане, поднялась, оторвавшись от стены. Она судорожно вытерла слёзы рукавом, пытаясь вернуть лицу хотя бы подобие спокойствия, и направлялась к своему кабинету, ища спасения в привычной рутине цифр и документов.
В самом конце длинного коридора, у заиндевевшего окна, она увидела их.
Гаррета. И Эвилин.
Картина, представшая её взору, заставила её сердце сжаться от нового приступа боли. Гаррет сидел прямо на холодном полу, поджав колени, и бешено, до крови впиваясь пальцами в волосы, сжимал голову руками, будто внутри его черепа что-то разрывалось на мелкие осколки от невыносимого давления.
Он выглядел абсолютно сломленным, растоптанным собственными мыслями. Эвилин стояла прямо перед ним. На её лице играла всё та же легкая, леденящая душу улыбка. Она не сделала ни единого движения, чтобы опуститься рядом, не протянула руки, не попыталась успокоить или помочь ему. Она просто стояла над ним и смотрела - холодно, расчетливо, словно наблюдала за падением некогда могущественного дома Вальдории.
От автора 💖
Хотелось бы всегда такие хорошие и красивые главы писать,на эту главу ушло не меньше часа. Хотелось передать вам эти эмоции.
Честно говоря я уже очень устала,пишу главы поспешно и не очень хорошо но эту главу захотела написать от всей души,надеюсь вам понравилось 😅