Глава 15
Пять минут назад мир ещё казался Гаррету привычным, пусть и бесконечно изнуряющим.
Коридор, по которому они шли, принадлежал к тем частям замка, где само время словно застревало в углах, превращаясь в серую, душную пыль. Это было старое, заброшенное западное крыло.
Длинный, неестественно узкий проход напоминал каменную глотку древнего чудовища, застывшего в вечном оцепенении. Здесь редко горели факелы, и редкие полосы тусклого дневного света, пробивавшиеся сквозь узкие бойницы, едва справлялись с густым полумраком.
Вдоль стен, покрытых едва заметным налётом сырости, тянулись бесконечные ряды тяжёлых дубовых рам. С холстов на проходящих смотрели старые правители - монархи, чьи имена давно стёрлись не то что со страниц хроник, но даже из памяти долгоживущих старцев. Их лица под слоями потемневшего лака казались размытыми, слепыми пятнами. Впалые глазницы, потрескавшиеся губы, руки, сжимающие рукояти мечей, которые давно сгнили в забытых могилах. Даже замковая прислуга - люди, привыкшие к суевериям и темноте, - обходили этот коридор стороной, инстинктивно выбирая более длинные, но живые маршруты.
Здесь царила тишина. Не та умиротворяющая тишина, что дарит покой после долгого дня, а зловещая, давящая на барабанные перепонки глухота. Воздух казался слишком холодным для этого времени года, он неподвижно стоял в лёгких, оставляя горький привкус заброшенности. Слишком тихо. Слишком холодно. Слишком мертво. Каменные плиты под ногами, казалось, впитывали любое тепло, оставляя взамен лишь леденящую пустоту.
Гаррет шёл рядом с Эвилин. Расстояние между ними было незначительным, но ментально их разделяла пропасть. Шаги мужчины почти не звучали на грубом камне. Тяжёлые кожаные сапоги, обычно стучавшие уверенно и властно, сейчас лишь едва шуршали. Гаррет был слишком уставшим. Хроническое истощение, копившееся неделями, навалилось на его плечи невидимой свинцовой плитой. Каждое движение давалось ему с трудом, колено слегка подгибалось, а в суставах ныла глухая, привычная ломота. Он двигался на автопилоте, просто переставляя ноги, чтобы дойти до конца этого бесконечного коридора.
Эвилин же шла по другой причине беззвучно. Её походка была продуктом долгой, въевшейся в плоть и кровь привычки к абсолютной бесшумности. Она не шла - она скользила, словно тень между косыми лучами света. Ткань её платья не шуршала, подошвы мягких туфель словно не касались шероховатой поверхности плит. Она двигалась с грацией хищника, который маскирует своё присутствие в траве, не тревожа ни единого стебля.
Они говорили. Точнее, говорила в основном она, а Гаррет лишь изредка издавал неопределённые звуки, обозначая своё формальное присутствие. Говорили о сущих мелочах, о тех пустых вещах, которыми обычно заполняют неловкие паузы: о капризах погоды, которая за окном то собиралась пролиться серым дождём, то снова замирала в душном мареве; о новом, дурацком и путаном расписании дежурств гвардии; о том, что повара на кухне сегодня явно были не в духе и безбожно пересолили суп на ужин, оставив на языке неприятное жжение.
Гаррет её практически не слушал. Слова Эвилин долетали до него как далёкий, монотонный шум прибоя, не проникая в сознание. Его разум был занят совершенно другими, тяжёлыми и хаотичными мыслями. В голове крутился образ Фуйко - его резкие жесты, двусмысленные фразы, которые нужно было расшифровать. Мысли перескакивали на Хайли, оставляя в груди тугой, болезненный узел беспокойства. Планы, стратегии, альянсы - всё это требовало немедленного, глубокого анализа, но у Гаррета просто не хватало ментальных сил, чтобы выстроить чёткую цепочку. Он тонул в собственной усталости, пытаясь ухватиться за ускользающие нити контроля.
- Господин Гаррет... - вдруг раздался голос Эвилин.
Этот звук заставил его внутренне вздрогнуть. Голос девушки был мягким, почти невесомым, словно шёлк, скользнувший по обнажённой коже. В нём не было громкости, но в этой мертвенной тишине коридора он прозвучал удивительно чётко.
- Мне вот интересно, вы любите цветок Сатурна?
Гаррет медленно, с некоторым усилием приподнял густую бровь. Физическое движение отозвалось тупой болью в висках. Цветок Сатурна? Он мысленно перебрал обрывки своих скудных познаний в ботанике. Ничего. Это название не вызывало в его памяти абсолютно никаких ассоциаций. Он никогда не слышал о подобном растении. Вообще. Нигде. Ни в старых, пахнущих плесенью книгах из замковой библиотеки, которые его заставляли читать в детстве, ни в светских разговорах придворных дам, обожавших язык цветов, ни даже в грязных, пропитанных элем и потом пьяных байках старых рыцарей, у костров рассказывавших о далёких землях и чудовищах.
Он нахмурился. Между бровей залегла глубокая, резкая складка. Гаррет резко остановился, его сапог со скрипом притёрся к каменной плите. Он тяжело развернулся всем корпусом и повернулся к ней, скрестив руки на груди.
- Зачем ты задаёшь вопрос, на который и так знаешь ответ? - спросил он.
В его голосе явственно проступило глухое, тяжёлое раздражение. Это была реакция человека, которого оторвали от важных мыслей ради глупой глупости. Однако в этой резкости не было его привычной, взрывной злости - лишь бесконечная, выматывающая душу ментальная усталость. Он просто хотел, чтобы эта пустая беседа прекратилась.
Эвилин не обиделась на его тон. Напротив, её губы дрогнули, и она мягко, почти ласково улыбнулась. Она медленно запрокинула голову назад, устремив взгляд куда-то вверх, на потрескавшуюся штукатурку высокого сводчатого потолка, где прятались серые паутины. Её шея казалась тонкой, беззащитной, но во всей её позе сквозила пугающая уверенность.
Она начала говорить. О, её манера речи изменилась. Слова текли медленно, плавно, с каким-то странным, сладковатым, почти напевающим спокойствием, от которого по спине Гаррета пробежал едва заметный холодок. Это был тон сказителя, открывающего древнюю, страшную тайну.
- Цветок Сатурна - уникальный цветок, растущий лишь в Сэйране, - произнесла она, слегка растягивая гласные, словно смакуя звучание каждого слога. - Он растёт прямо из воды, поднимаясь высоко над её поверхностью. Его стебель гибок, но прочен, а лепестки... лепестки имеют самый светлый, самый чистый оттенок полуденного солнца. Настоящее чудо природы, приковывающее взгляд любого, кто окажется в тех краях
.
Она сделала небольшую паузу, позволяя Гаррету визуализировать эту картину, хотя его лицо по-прежнему оставалось каменным.
- И он имеет довольно интересное свойство, - продолжила Эвилин, опустив взгляд и посмотрев прямо в глаза мужчине. - Его раскрытые лепестки способны, подобно губке, поглощать лучи солнца. День за днём, неделя за неделей они впитывают этот свет, аккумулируют его в своих недрах. После нескольких месяцев, проведённых под палящим солнцем, структура цветка меняется. Лепестки перенасыщаются этой энергией, перерождаются и... становятся смертельно ядовитыми. Таким образом, из них собирают довольно редкий, невероятно сложный в обработке и безумно дорогой яд. Называется он - яд солнца.
Гаррет стоял неподвижно, его тяжёлый взгляд был устремлён на девушку. Он слушал её повествование, но параллельно его мозг лихорадочно работал. Он пытался пробиться сквозь пелену усталости, перерыть все закрома своей памяти, вспоминая военные походы, доклады разведчиков, медицинские трактаты. Слышал ли он хоть раз об этом «яде солнца»? Нет. Ни единого упоминания.
Его лицо оставалось хмурым, челюсти были крепко сжаты, так что на щеках проступили желваки. Внутри него, в самой глубине живота, начало разрастаться глухое, липкое раздражение.
Но, к его собственному удивлению, злился он не на Эвилин с её неуместными лекциями, а на самого себя. На свою ограниченность. На то, что он никогда не интересовался чужими странами, их экзотическими травами, их тайными, подлыми ядами.
Он всегда презирал это. Он был воином. Мужчиной, привыкшим решать проблемы честной сталью, тяжёлым ударом щита, открытым боем на залитом кровью поле. Он не был учёным, копающимся в сушёных листьях и склянках. И сейчас эта неосведомлённость заставляла его чувствовать себя уязвимым.
- И нахуя мне это информация? - спросил он напрямую, отбрасывая любые рамки приличия. Голос прозвучал хрипло, грубо, разорвав тишину коридора, как удар топора.
Эвилин медленно повернулась к нему всем телом. Её улыбка, до этого мягкая, вдруг изменилась. Она стала шире, обнажая ровный ряд зубов, и в ней появилось что-то хищное, торжествующее. Она сделала полшага вперёд, сокращая дистанцию, и заговорила. Она проговаривала слова по слогам, медленно, с наслаждением, будто выкатывала на языке изысканное лакомство, смакуя каждое буквенное созвучие:
- По-то-му что вче-ра вы пи-ли во-ду с этим я-дом.
Каждое слово упало в тишину коридора, как тяжёлый свинцовый груз. Эвилин замолчала, давая смыслу её фразы проникнуть в его сознание.
- Я искренне удивлена, как вы так долго продержались, господин Гаррет, - её голос снова стал вкрадчивым, похожим на мурлыканье сытой кошки. - Он обычно начинает действовать через пару часов после попадания в кровь. Растворяется, разносится по венам и выжигает изнутри. А у вас он до этого самого момента почему-то не срабатывал. Удивляюсь вашей силе - раз за разом. Ваша конституция, ваш метаболизм... это просто поразительно.
Гаррет замер. Пространство вокруг него словно потеряло объём, сузившись до размеров её сияющих глаз.
В следующее мгновение его тело пронзил укол. Это не была обычная боль от пореза или ушиба. Это был колоссальный, одномоментный взрыв боли. Не один укол - а тысячи, десятки тысяч раскалённых игл вонзились в него одновременно, во всех точках его тела. В кончиках пальцев рук, в сухожилиях шеи, глубоко в груди, под рёбрами, в мягких тканях живота, вдоль всего позвоночника, словно кто-то залил туда кипящий металл.
Его ноги мгновенно потеряли опору, превратившись в вату. Теряя равновесие, Гаррет выбросил вперёд правую руку, инстинктивно пытаясь ухватиться за стену. Но гладкий, покрытый влажным налётом камень выскользнул из-под его пальцев. Ногти с противным скрежетом прошлись по стене, оставляя едва заметные следы, и мужчина начал медленно, неуклюже сползать по каменной кладке вниз.
Его колена подогнулись, он рухнул на колени, а затем и вовсе согнулся пополам. Гаррет широко раскрывал рот, судорожно хватая холодный воздух, но лёгкие отказывались расширяться. Он был похож на рыбу, которую безжалостный рыбак выбросил из прохладной воды на раскалённый прибрежный песок - грудная клетка ходила ходуном, а толку не было.
Боль была невыносимой, абсолютной, парализующей. Она заполнила собой всё его существо, вытеснив мысли, воспоминания, само его «я». Гаррет физически чувствовал, как его мощные, тренированные мышцы сводит жуткая, неестественная судорога, скручивая их в тугие узлы. Лёгкие сжимались, словно их сдавливал стальной обруч, не позволяя сделать даже крошечный вдох.
Сердце... его сердце сошло с ума. Оно билось в бешеном, рваном ритме, пытаясь вырваться из грудной клетки. Удары были такими сильными, глухими и частыми, что Гаррету казалось, будто сосуды вот-вот лопнут, не выдержав этого безумного давления, и кровь хлынет у него из ушей и глаз.
Эвилин сделала шаг и встала прямо перед ним. Она не отпрянула, не проявила ни капли жалости. Девушка медленно наклонилась, изящно сложив руки за спиной, и посмотрела на него сверху вниз. В её позе было столько холодного, отстранённого любопытства, словно она рассматривала диковинное насекомое, бьющееся в агонии на булавке коллекционера.
- Боже~ - промурлыкала она, и этот звук заставил его остатки сознания содрогнуться от отвращения. На её губах играла едва заметная, тонкая усмешка. - Я даже сама немного удивлена, что так ювелирно угадала с временем действия яда. Какое совпадение, не правда ли?
Она рассмеялась. Этот смех не был громким - он был холодным, тихим, рассыпавшимся по каменному коридору мелкими льдинками. В нём не было ни капли человеческого тепла, лишь абсолютное, леденящее торжество хищника, чей капкан захлопнулся идеально.
- Я не буду вам полчаса рассказывать весь свой гениальный план, - продолжила она, слегка качнув головой, отчего пара прядей её волос упала на лицо. - Я ценю своё и ваше время, поэтому перейду сразу к делу. Видите ли, господин Гаррет, я достала этот редкий яд далеко не за копейки. Это стоило мне огромных усилий и средств. И... - она сделала зловещую паузу, её глаза сузились, - два моих сообщника в данный момент тоже имеют при себе порции яда солнца. По одному моему условному знаку, в любой момент, они по очереди выльют этот яд в питьё или еду другим наследникам великой империи.
Гаррет, уткнувшись лбом в холодный камень пола, сквозь пелену боли улавливал каждое её слово.
- Госпоже Фионе, господину Рафаэлю, господину Эдмунду... - Эвилин перечисляла имена медленно, словно вычеркивала их из списка живых. Её голос стал ещё тише, опустившись до вкрадчивого шёпота, который зазвучал у самого уха Гаррета: - А госпоже Аделе - в два раза больше, чем всем остальным. Чтобы уж наверняка.
Она наклонилась ещё ниже. Теперь её лицо находилось всего в паре сантиметров от его искажённого мукой лица. Гаррет чувствовал её тонкий, сладковатый аромат духов, смешанный с запахом железа и пыли. Её дыхание, тёплое и ровное, коснулось его бледной, покрытой крупными каплями пота щеки.
- У вас есть всего два выбора, господин Гаррет. Простая математика. Либо сейчас вы продолжаете лежать здесь и умираете в страшных мучениях, захлебываясь собственной кровью, а вскоре за вами в могилу отправятся и все ваши драгоценные родственники. Либо... - её глаза блеснули безумным, фанатичным огнём, - вы связываете себя со мной священным обещанием на крови. Вы станете моим верным псом, будете помогать мне, беспрекословно выполняя любую мою просьбу, любое моё приказание. И тогда, в ту же секунду, я дам вам противоядие. И, разумеется, передам знак моим сообщникам - не отравлять других членов вашей семьи.
Её улыбка стала по-настоящему торжествующей, открытой и пугающе безумной. Это была улыбка кукловода, который наконец-то накинул прочные нити на самую строптивую марионетку.
- Выбор за вами, господин Гаррет. Время пошло.
Гаррет задыхался. Земля уходила из-под него. Боль не утихала ни на секунду, она пульсировала, накатывала яростными волнами, взрываясь в каждой клетке его тела. Каждый минимальный вдох, каждая попытка втянуть в себя хоть каплю воздуха оборачивались нестерпимой агонией, словно он пил жидкое стекло.
Он помнил эту боль. Теперь, в этой вспышке прозрения, он чётко осознал: он чувствовал её с самого утра. С того момента, как проснулся, в его теле затаилась странная, глухая тяжесть, но тогда она была лишь едва заметной тенью, лёгким дискомфортом, который он, привыкший к ранениям и лишениям, просто проигнорировал, списав на усталость.
О, как он ошибся. Теперь эта тень проснулась. Она выросла, удвоилась, распухла внутри него ядовитым нарывом. Яд раздирал его плоть, расщеплял волокна мышц, разрывал мелкие вены изнутри, заставляя кровь закипать.
Гаррет судорожно прижал ладонь к губам, изо всех сил вдавливая пальцы в кожу. Он делал это лишь с одной целью - удержать крик. Мужчина до боли прикусил внутреннюю сторону щеки, чувствуя вкус собственной солоноватой крови. Он не мог позволить себе закричать. Не перед ней.
В его затуманенном мозгу, сквозь дикий гул крови в ушах, крутились её слова. Клятва на крови.
Священная. Древняя. Абсолютно нерушимая. Об этом магии знали все, от мала до велика. Ритуал был прост и страшен: двое людей наносят порезы на свои ладони, крепко берутся за руки, соединяя кровь, и один из них зачитывает неизменную формулу заклинания. Магия скрепляет этот договор на ментальном уровне. Если кто-то из подписавших решится нарушить данное слово, магия карает мгновенно - человек умирает на месте от внезапной, полной остановки сердца. Никакое противоядие, никакие целители не способны спасти нарушителя. Эту клятву в империи использовали крайне редко, в самых исключительных случаях, но о её существовании и последствиях знал каждый второй в этом проклятом мире.
Гаррет за всю свою жизнь никогда не делал ничего подобного. Он был слишком горд, слишком независим. Он не заключал таких договоров даже с самыми близкими, самыми доверенными людьми, предпочитая верить слову чести или силе оружия. Но сейчас... ситуационные весы были не на его стороне.
На кону стояла не просто его жизнь. На кону были жизни всей его семьи. Его фракции. Хайли... Хайли уже находилась в плену, беззащитная и уязвимая. Адела - их главная опора - медленно, мучительно умирала у всех на глазах от неизвестного недуга, тая как свеча. Фиона была сломана морально, превратившись в бледную тень самой себя после последних потрясений. Рафаэль... Рафаэль был ещё совсем ребёнком, глупым и невинным, не готовым к этой жестокой подковёрной грызне. А Эдмунд? Эдмунд только-только вернулся, принёс с собой надежду, и он тоже, оказывается, был приговорен к смерти этой девкой
.
Гаррет попытался издать звук, но из горла вырвался лишь глухой хрип. Коридор оставался мертвенно пустым. В этом крыле действительно не было ни одной живой души. Здесь висели лишь портреты - безмолвные свидетели, мёртвые правители, которым было плевать на его мучения. Никто не услышит его предсмертных хрипов. Никто не придёт на помощь. Никто не ворвётся в этот тупик, чтобы снести голову Эвилин.
Кабинет Аделы... Гаррет знал, что он находится неподалёку, буквально за парой поворотов. Если бы он мог дойти, если бы мог предупредить... Но его собственное тело больше не принадлежало ему. Оно предало его. При малейшей попытке пошевелить ногой или перенести вес тела, чтобы сделать хотя бы шаг, боль вспыхивала с новой, утроенной силой. Казалось, тысячи раскалённых добела игл одновременно вонзаются в каждую мышцу, а внутренности жжёт яростный, невидимый огонь.
Эвилин стояла прямо перед ним, не шевелясь. Она была похожа на саму смерть, явившуюся со стальной косой, и просто терпеливо ждала, когда плод сам упадёт к её ногам.
- Да... блять... да! - наконец прохрипел он, выталкивая слова сквозь плотно сжатые зубы. Он снова судорожно глотнул воздух, борясь с рвотным позывом. - Быстрее... помогай мне... я соглашусь... на всё...
Эвилин довольно улыбнулась. Это была опасная, хищная улыбка, от которой даже у видавшего виды воина кровь застыла в жилах. Отрепетированным, плавным движением она опустилась на колени прямо перед ним, на грязный, пыльный пол, так что их лица оказались на одном уровне. Она приблизилась к нему почти вплотную. Гаррет чувствовал её ровное, холодное дыхание на своей коже.
- Ожидаемо, - тихо прошептала она, и в её голосе скользнуло презрение. - Вот только кто тебе поверит на слово, господин Гаррет? Ты буквально самое недоверительное лицо среди всей благородной семьи Вальдор. Твоё слово не стоит ничего. Поэтому - правила диктую я. Сначала клятва. И только потом - противоядие. Никаких исключений.
Гаррет ничего не ответил. У него не осталось слов, не осталось сил для споров. Крупные, горячие слёзы медленно текли по его бледному лицу, оставляя чистые дорожки на запылённой коже. Это не были слёзы страха, нет. Это не была минутная слабость или малодушие. Это была чистая, первобытная физиологическая реакция его измученного тела на яд, который в этот момент буквально разрывал его ткани на клеточном уровне. Он снова прикусил губу до крови, пытаясь заглушить внутренний крик, но беззвучный, прерывистый плач от нечеловеческой боли не становился тише. И никто, абсолютно никто во всём этом огромном замке не мог его услышать.
Эвилин действовала чётко и хладнокровно. Из складок своего платья она лёгким, отработанным движением вытащила небольшой, остро заточенный кинжал с узким лезвием. Секунда - и быстрым, уверенным движением она полоснула по собственной левой ладони. На коже проступила тёмная, густая струйка крови. Девушка даже не поморщилась, словно плоть принадлежала не ей.
Затем она довольно грубо, небрежно перехватила правую ладонь Гаррета. Мужчина попытался отдернуть руку, но у него просто не хватило сил на сопротивление. Эвилин крепко зафиксировала его пальцы и уверенно полоснула лезвием по его коже. Новая, острая боль от пореза мгновенно смешалась с бушующим внутри пожаром яда. Гаррету показалось, что сознание окончательно покидает его, мир вокруг подёрнулся густой чёрной пеленой.
Она сжала его окровавленную руку в своей. Их кровь смешалась, горячая и липкая. Эвилин закрыла глаза и начала быстро, полушёпотом произносить древнее, гортанное заклинание.
В ту же секунду воздух вокруг их сцепленных рук зашевелился. Тонкие золотые линии, переплетённые с угольно-чёрными жгутами магии, вспыхнули прямо в полумраке коридора. Они закружились в бешеном танце, искрясь, шипя и светясь, словно клубок живых, потревоженных змей. Магическая энергия плотно обвила их запястья, впиваясь в кожу.
Прошла томительная, бесконечная секунда - и магия рассеялась с тихим хлопком. На левом запястье Эвилин и на правом запястье Гаррета проступили свежие метки. Это был маленький, острый, замысловатый символ - . Оба знака горели ярким, пульсирующим багровым цветом, напоминая свежую, ещё не свернувшуюся кровь. Клятва была скреплена.
Эвилин резко отпустила его руку. Она поднялась на ноги, сделала глубокий вдох и с явным удовлетворением посмотрела на своё запястье, где медленно тускнел магический символ. На её лице снова расцвела довольная, торжествующая улыбка. Цель была достигнута.
- Отлично, - тихо, почти ласково произнесла она, пряча кинжал обратно. - Как я и обещала, противоядие будет у тебя через минуту. Потерпи ещё немного, герой.
Она развернулась на каблуках, собираясь уйти и оставить его приходить в себя, но её движение резко оборвалось. Она замерла, вглядываясь вглубь коридора.
В нескольких десятках шагов от них, у самого поворота, стояла Фиона.
Фиона стояла неподвижно, словно каменное изваяние. Её лицо было смертельно бледным, в полумраке крыла оно казалось почти прозрачным. Глаза девушки были широко раскрыты, в них застыл первобытный, неописуемый ужас. Она видела всё. Или почти всё. Её тонкие пальцы судорожно дрожали, и она крепко сжимала руки на груди, словно пыталась удержать, склеить что-то невидимое, хрупкое, что прямо сейчас с треском разрывалось у неё внутри - её веру, её безопасность, её мир.
Эвилин замерла лишь на одно короткое мгновение. Её тело напряглось, как натянутая тетива, готовое к любому развитию событий. Но уже через долю секунды её маска вернулась на место. Искажённое удивлением лицо разгладилось, уступив место короткой, но удивительно искренней, тёплой улыбке. Она выглядела так, будто искренне, всем сердцем была рада нечаянной встрече со старой подругой.
Она быстро наклонилась к Гаррету, который всё ещё лежал на каменных плитах пола, скорчившись от непрекращающейся боли и судорожно хватая ртом воздух. Одним сильным, отточенным движением она закинула его массивную, тяжёлую руку себе за шею. Другой рукой она крепко, по-хозяйски обхватила его за поясницу, фиксируя обмякшее тело, и с неожиданной для её хрупкого сложения силой подняла мужчину с земли.
Гаррет глухо застонал, его ноги волочились по полу, но Эвилин уверенно удерживала его вес. Она сделала первый, размеренный шаг вперед - в сторону застывшей Фионы.
В этот же момент в её голове, скрытая за маской абсолютного дружелюбия и покоя, пронеслась короткая, раздражённая мысль:
«Вот же надоедливая зараза... Вечно она не вовремя»
Но внешне ни один мускул на её лице не дрогнул. Эвилин медленно шла навстречу Фионе по узкому, мёртвому коридору, волоча на себе полубессознательного Гаррета, и её улыбка становилась всё ярче, озаряя этот сумрачный склеп фальшивым, пугающим светом.