45. Мама.
24 мая. 1990 год.
День клонился к вечеру. В просторном, обшитом светлым дубом кабинете кооператива «Прогресс» царил тот особый, упорядоченный покой, который приходит только с большими деньгами и твердой властью. За окном шумела майская Казань — обновленная, умытая весенними грозами, уже не такая хищная, как год назад. На столе Риты аккуратными стопками лежали финансовые отчеты, договоры аренды и ведомости на выплату зарплат сотрудникам строительного сектора.
Рита потерла виски, откинувшись на спинку мягкого кожаного кресла. На ней был строгий темно-синий костюм, идеально подчеркивающий ее хрупкую, но теперь такую уверенную фигуру. Она научилась держать спину. Научилась говорить твердо, смотреть в глаза матерым снабженцам и не вздрагивать, когда в приемной раздавались тяжелые шаги пацанов из службы безопасности. Рядом, на углу стола, остывал недопитый чай с лимоном. Жизнь была выстроена, защищена тяжелыми железными дверьми особняка и авторитетом Валеры. Все казалось прочным, как гранит.
Вдруг тишину кабинета бесцеремонно нарушил резкий, дребезжащий звонок тяжелого черного телефона, стоявшего на краю стола. Этот аппарат был прямой линией — на него звонили только по самым важным делам, минуя секретаря в приемной.
Рита вздрогнула. Сердце почему-то сделало лишний, тревожный удар, словно предчувствуя недоброе. Она сделала глубокий вдох, поправила манжету блузки и потянулась к трубке.
— Да. Слушаю, — спокойно и собранно произнесла она.
На том конце провода послышался странный, шуршащий шум дальних дорог. Словно сквозь толщу воды пробивался монотонный гул чужого, южного города. Слышались гудки автомобилей, крики чаек и тяжелый, механический треск коммутатора.
— Алло? — раздался сухой, усталый мужской голос. Голос человека, который за день делает десятки подобных звонков и давно разучился чувствовать чужую боль. — Маргарита Савицкая?
Рита на секунду замерла. Ее девичья фамилия. Здесь, в Казани, ее уже давно все звали либо Московской, либо шепотом величали «правой рукой Турбо». Фамилия Савицкая пахла старой, полузабытой жизнью, от которой она так отчаянно пыталась убежать.
— Да, это я, — ответила она, чувствуя, как внутри начинает медленно расползаться липкий, холодный страх. — Кто это?
— Беспокоит дежурный следователь Адлерского районного отдела милиции, капитан Соколов, — равнодушно отчеканил голос. — Ваша мать, Савицкая Ирина Михайловна, 1946 года рождения, скончалась. Самоубийство. Сожалею.
Мир вокруг Риты мгновенно замедлил свой ход. Звуки улицы за окном исчезли. Пропал тихий шелест вентилятора в углу, растаял запах чая. Остался только этот ровный, безжалостный голос в телефонной трубке, который продолжал вбивать гвозди в ее сознание.
— Как... как скончалась? — едва слышно переспросила она, хватаясь свободной рукой за край стола. Пальцы побелели от напряжения.
— Вскрыла вены в снятой ею квартире, — так же буднично продолжил следователь, шурша какими-то бумагами на том конце провода. — Оставила записку. Там ваш телефон и адрес. Похороны проводить некому, близких при ней не обнаружено. Ее труп сейчас находится в морге города Сочи, Адлерского района. Ждем вас для опознания и оформления документов на захоронение. Если в течение трех суток никто не явится, захороним за государственный счет как невостребованную. Слышите меня, гражданка Савицкая? Алло?
— Да... я слышу, — прошептала Рита. Голос предал ее, превратившись в сиплый выдох.
— Ждем. Всего доброго.
Раздался короткий, металлический щелчок, а затем — бесконечные, равнодушные гудки. Ту-ту-ту-ту...
Связь оборвалась.
Рита медленно опустила руку. Трубка со стуком легла на рычаг, но этот звук показался ей оглушительным, словно выстрел в упор. Перед глазами поплыла серая, плотная пелена. Воздух в кабинете вдруг стал густым и горячим, его невозможно было вдохнуть. Она попыталась сделать вдох, но легкие словно превратились в камень.
«Мама...» — пронеслось в голове.
Это слово отозвалось внутри такой дикой, раздирающей болью, к которой она была совершенно не готова.
Ведь она ненавидела ее. Ненавидела все эти годы. Ненавидела за то, что мать променяла ее на бесконечных мужчин, на дешевый алкоголь, на фальшивый блеск сочинских ресторанов. Ненавидела за то, что когда Рите нужна была помощь, когда ее мир рушился на грязном казанском асфальте, матери не было рядом. Она уехала на юг, за легкой жизнью, оставив дочь выживать в одиночку. Рита годами училась жить с этой пустотой в груди, убеждая себя, что у нее больше нет матери. Что Ирина Савицкая умерла для нее еще тогда, на перроне вокзала.
Но сейчас, когда это произошло по-настоящему, весь ее защитный панцирь, вся ее напускная сила и гордость рассыпались в прах.
Это была мама. Та самая женщина, которая когда-то, в далеком и счастливом детстве, заплетала ей косы. Которая пахла ландышами и теплым молоком. Которая целовала ее разбитые коленки и шептала, что всё будет хорошо. Самый близкий, самый родной человек на всей земле, несмотря на всё то зло, предательство и грязь, что случились потом.
Рита закрыла лицо руками. Из груди вырвался глухой, страшный всхлип, больше похожий на хрип раненого зверя. Слезы хлынули из глаз, мгновенно размывая макияж, капая на идеально чистые бланки финансовых отчетов. Ее затрясло в крупной, неуправляемой дрожи. Она сползла с кресла на колени, прямо на мягкий ковер, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать разлетающееся на куски тело.
————————————
Дверь кабинета мягко открылась. Вошел Валера. На нем были легкие брюки и светлая рубашка с засученными рукавами. Он нес в руке папку с чертежами нового спортивного зала, на его лице блуждала легкая, довольная улыбка — дела шли как нельзя лучше.
— Ритка, представляешь, строители говорят, что... — начал он с порога, но осекся на полуслове.
Увидев Риту на полу, сжавшуюся в комок, Валера мгновенно изменился в лице. Папка с чертежами с глухим стуком упала на пол, листы веером разлетелись по ковру. В два широких шага Турбо преодолел расстояние до стола и упал на колени рядом с ней.
— Рит! Рита, девочка моя, что случилось?! — его сильные, надежные руки мгновенно обняли ее, прижимая к своей груди. Он судорожно осматривал ее, пытаясь понять, не ранена ли она, не случилось ли нападение. — Кто здесь был? Ритка, посмотри на меня!
Но Рита не могла говорить. Она только судорожно цеплялась пальцами за его рубашку, пачкая светлую ткань слезами и тушью, и задыхалась от рыданий. Ее плечи ходили ходуном.
— Ма... мама... — наконец выдавила она сквозь рыдания. — Валер... мама...
Валера замер. Его сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Он знал историю Риты. Знал, сколько боли причинила ей эта женщина, и знал, как глубоко в душе Рита всё еще ждала, что мать вернется, раскается, обнимет ее.
— Что с ней, Рит? Жива?
— Нет... — Рита покачала головой, утыкаясь ему в шею. — Самоубийство... В Сочи. Она... она вены вскрыла, Валер. Там некому... некому ее хоронить. Она в морге... одна. Совсем одна...
Валера крепко зажмурился. Он прижал Риту к себе так сильно, словно пытался своим телом защитить ее от этой ледяной ведомости, ворвавшейся в их теплую, уютную жизнь. Он гладил ее по волосам, целовал в висок, шептал какие-то бессмысленные, но такие нужные сейчас слова.
— Тихо, тихо, маленькая моя... Я с тобой. Слышишь? Я здесь. Мы всё решим. Спокойно.
В этот момент в кабинет без стука зашел Адидас. Он хотел обсудить какую-то деталь по поставкам оборудования, но, увидав картину, мгновенно закрыл за собой дверь и подошел ближе. Его лицо стало серьезным и сосредоточенным.
— Что стряслось, Валер? — тихо спросил Вова, присаживаясь на корточки рядом.
— Мать у нее... умерла, — глухо ответил Валера, не выпуская Риту из объятий. — В Сочи. Нам лететь надо. Прямо сейчас. Ей там опознание делать, документы... Хоронить некому.
Вова понимающе кивнул. В его глазах отразилась глубокая, чисто мужская солидарность и готовность помочь. «Универсам» своих в беде не бросал. Никогда.
— Так, спокойно, — твердо сказал Адидас. — Валер, держи ее. Не отпускай. Я сейчас всё организую. Позвоню ребятам в аэропорт, выбьем билеты на ближайший рейс до Адлера. Если прямого нет — полетите через Москву. Деньги есть. Связи есть. Сделаем всё по высшему разряду.
Вова быстро по днялся и вышел из кабинета, на ходу доставая из кармана записную книжку.
————————————
Через полчаса в кабинете собрались все свои. Зима стоял у окна, хмуро глядя на улицу и нервно проминая в пальцах незажженную сигарету. Лера сидела на диване рядом с Ритой, бережно держа ее за руку и протягивая стакан с водой, в которую Наташа уже успела накапать успокоительного. Айгуль тихо сидела в углу, ее глаза были полны сострадания — она сама слишком хорошо знала, что такое сложные отношения с родителями и как больно ранит их потеря.
Наташа подошла к Валере, который стоял у стола, бледный и собранный, готовый к любым действиям.
— Валер, ей сейчас очень тяжело, — тихо сказала Наташа, поправляя воротник медицинского халата. — Это шок. Физиологический и психологический. У нее сейчас в голове каша. Она может говорить, что ненавидит ее, но детские травмы и сыновний долг — это страшные вещи. Тебе нужно быть очень терпеливым. Не оставляй ее ни на секунду.
— Я не оставлю, — твердо ответил Валера. — Я с ней до конца. Хоть в ад, хоть в Сочи.
— Я поеду с вами, — неожиданно твердо сказал Зима, оборачиваясь от окна. — Валер, мало ли что там. Чужой город, милиция, морги. Одному тяжело будет со всеми этими бумажками возиться, пока Ритка в таком состоянии. Я помогу. И Лерку возьму — она медик, если что, поможет Наташины указания выполнять.
Валера посмотрел на друга. В его взгляде была безмолвная благодарность. Пацанская дружба, закаленная на грязном асфальте Казани, теперь проявлялась в этой молчаливой, беспрекословной готовности делить любую беду.
— Спасибо, Вахит, — коротко бросил Валера. — Вова сказал, самолет через четыре часа. Спецрейс, через Москву. Надо ехать домой, собрать вещи.
Рита сидела на диване, уставившись в одну точку. Успокоительное начало действовать, но это не принесло облегчения. Пелена перед ее глазами не рассеялась, она просто стала серой и вязкой. Всё происходящее казалось ей дурным, затянувшимся сном.
«Мама... Ну почему ты так? — думала она, и эти мысли жгли ее изнутри огнем. — Почему ты оставила меня тогда? Почему не позвонила? Почему решила уйти вот так, никого не спросив, ни с кем не попрощавшись?»
Она помнила, как мать любила море. Как всегда мечтала жить на юге, где вечное солнце, пальмы и беззаботные люди. Она получила свою мечту. Но цена этой мечты оказалась слишком страшной — одиночество, веранда чужого санатория, бритва и холодный кафель адлерского морга.
Валера подошел к ней, аккуратно присел рядом и взял ее холодные, дрожащие ладони в свои теплые руки.
— Ритка, — мягко позвал он. — Надо ехать. Собираться. Самолет ждать не будет.
Рита медленно перевела на него взгляд. В ее глазах, обычно таких ярких и живых, сейчас была только бесконечная, темная глубина горя.
— Валер... я боюсь, — прошептала она. — Боюсь увидеть ее там. Боюсь понять, что это правда.
— Я буду рядом, маленькая, — Валера привлек ее к себе, целуя в макушку. — Я буду держать тебя за руку. Каждый шаг. Ты не одна. У тебя есть я. У тебя есть мы.
Лера подошла сзади, мягко накинула на плечи Риты ее пальто.
— Пойдем, Ритуль. Всё будет хорошо. Мы с тобой.
————————————
Дорога до аэропорта казалась бесконечной. Черная «Волга» Вовы летела по вечерним улицам Казани, обгоняя редкие троллейбусы и грузовики. На переднем сиденье молчаливый Зима сосредоточенно смотрел на дорогу, а сзади Валера крепко обнимал Риту, которая прижалась к его плечу и тихо, беззвучно плакала, глядя на проплывающие мимо огни города.
Казань оставалась позади — со своим новым блеском, со своими победами и спортивными комплексами. Впереди их ждал чужой, южный город Сочи, который ассоциировался у советских людей с отдыхом и счастьем, а для них теперь стал местом скорби и встречи с призраками прошлого.
Рита закрыла глаза. Перед ее внутренним взором стояло лицо матери — молодой, смеющейся, с золотистыми от солнца волосами, такой, какой она была на одной из старых, еще довоенных фотографий в их казанской квартире.
«Я прощаю тебя, мам, — подумала Рита, чувствуя, как очередная горячая слеза катится по ее щеке. — Слышишь? Я всё тебе прощаю. Только дождись меня там. Пожалуйста, дождис ь».
Самолет на перроне казанского аэропорта уже прогревал двигатели. Наступала ночь — время тяжелых мыслей и долгих дорог. Но на этот раз они летели не беглецами, как когда-то в Москву. Они летели хозяевами своей судьбы, готовыми встретить любой удар лицом к лицу.
Сталь их характера, выкованная на асфальте, должна была пройти через самое сложное испытание — испытание прощением и прощанием с самым близким человеком. И Валера знал: они пройдут его. Вместе.
—————————————————————————
Господи.. Какая же боль..
мой тгк: еронина говорит.