слово держи. | турбо

22 марта. 1990 год.

Пять часов до встречи тянулись медленнее, чем допросы в казанском отделении милиции. Валера не мог найти себе места. Он вымыл голову холодной водой из-под крана, трижды побрился, едва не порезав подбородок дрожащей рукой, и долго разглядывал свое отражение в мутном зеркале над раковиной.

Из зеркала на него смотрел парень с глубокой ссадиной на скуле, разбитой губой и потухшими, усталыми глазами. Это не был Турбо — гроза универсамовских «коробок». Это был просто Валерка, испуганный, потерянный и впервые в жизни чувствующий себя абсолютно безоружным.

— На, надень, — Лера протянула ему чистый, аккуратно выглаженный черный свитер Вахита. — Твоя куртка совсем в грязи после вчерашнего. И не хмурься ты так, на покойника похож. Ритка идет разговаривать, а не судить тебя.

Валера молча натянул свитер. Он пах чужим стиральным мылом и чужим домом.

Марат сидел на подоконнике, неловко перебирая пальцами. Когда Валера подошел к нему, младший инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая удара. Но Валера лишь тяжело положил ладонь ему на затылок и слегка прижал к себе.

— Спасибо, Маратка, — глухо сказал он. — И прости, что наехал. Ты всё правильно сделал. Она... она жива, и это главное.

Марат облегченно шмыгнул носом и кивнул.
— Ты только не облажайся там, Валер. Она ведь правда из-за тебя чуть в такси не расплакалась.

Зима проводил Валеру до двери, молча хлопнув по плечу.
— Иди. И помни: кулаки сегодня держи в карманах. Ей нужен человек, а не боец.

————————————

Весенние сумерки окутали Измайловский район сиреневой дымкой. Воздух пах сырой землей, талым снегом и выхлопными газами редких автобусов. Валера шел пешком. Сквер у кинотеатра «Звездный» находился всего в паре кварталов, но каждый шаг давался ему с трудом, будто к ногам привязали чугунные гири.

Кинотеатр — типовое советское здание из серого бетона со стеклянным фасадом — светился тусклыми желтыми огнями. На афише красовалось название какого-то нового кооперативного фильма, но Валере было плевать. Он завернул в небольшой сквер за кинотеатром. Здесь было тихо, пахло тополевыми почками. Редкие прохожие спешили к метро, пряча лица в воротники пальто.

На часах было 18:55.

Валера остановился у входа на центральную аллею. Сердце колотилось в ребра так сильно, что, казалось, его стук слышен на весь парк. Он сунул руки в карманы куртки, нащупав пальцами сложенный листок с адресом и старую черно-белую фотографию. Эти две бумажки были его единственной связью с реальностью.

19:00.

Аллея была пуста. Ветер качал голые ветви берез, бросая на асфальт причудливые тени. Валера почувствовал, как к горлу подступает ледяной ком отчаяния. Неужели передумала? Неужели испугалась?

— Валера, — тихий, чуть хриплый голос раздался откуда-то сбоку, из тени раскидистой сирени.

Он резко повернулся.

Рита стояла на дорожке, чуть в стороне от тусклого уличного фонаря. На ней было то самое простое пальто, легкий шарф, а волосы были распущены и мягкими волнами падали на плечи. Она выглядела такой маленькой, хрупкой и бесконечно родной в этом огромном чужом городе.

Валера сделал шаг навстречу, но остановился, боясь спугнуть. Он медленно стянул с головы кепку, открывая кудрявую макушку, и скомкал ее в руке.

— Привет, Рит, — хрипло произнес он. Голос подвел его, сорвавшись на шепот.

— Привет, — она сделала два шага вперед, выходя на свет фонаря.

Теперь он отчетливо видел её лицо. Тонкий шрам на брови — напоминание о казанском кошмаре, бледные щеки и глаза... Глаза, в которых больше не было той защитной ледяной стены. В них была только огромная, выстраданная нежность и затаенная грусть.

Они стояли друг напротив друга на расстоянии трех шагов. Три шага — и целая пропасть из разбитых надежд, глупых понятий и месяцев разлуки.

— Ты избитый весь, — тихо сказала Рита, глядя на его ссадины. Ее голос дрогнул. — Сильно болит?

— Не болит, — замотал головой Валера, и на его глазах впервые за много лет выступили слезы. — Вообще ничего не болит, Рит. Только здесь... — он прижал кулак к груди. — Здесь так болело, что выть хотелось. Каждую ночь.

Рита сделала еще шаг. Она смотрела на него, и слезы, которые она так долго сдерживала, наконец покатились по ее щекам, оставляя влажные дорожки.

— Зачем ты приехал, Валер? — прошептала она, обнимая себя за плечи, чтобы унять дрожь. — Я ведь всё сломала. Свитер этот оставила... уехала, чтобы ты жил спокойно. Чтобы у тебя твоя улица осталась, раз она тебе дороже.

— Да пошла она к черту, эта улица! — Валера рванулся к ней, падая перед ней на колени прямо в сырую весеннюю грязь аллеи. Он схватил её за руки, прижимая её холодные ладони к своим горячим щекам. — Пошла она к черту, Ритка! Мне ничего не нужно без тебя. Ни пацаны, ни коробка, ни Казань эта чертова... Я там с ума сходил. Я свитер твой из окна выбросил, а потом ночью в грязи на коленях ползал, искал его, чтобы просто вдохнуть запах твой... чтобы вспомнить, как ты пахнешь. Прости меня, дурака. Прости, маленькая моя. Я предал тебя тогда. Струсил. Подумал, что так лучше будет.

Рита смотрела на него сверху вниз. Великий, гордый Турбо, который никогда ни перед кем не преклонял колен, сейчас стоял перед ней в грязной луже, плакал как ребенок и целовал её пальцы. Ее сердце, так долго закованное в броню одиночества, окончательно сдалось.

Она опустилась на колени прямо перед ним, на сырой асфальт, и обхватила его лицо руками.

— Встань, глупый... Ну встань, — сквозь слезы улыбнулась она. — Простудишься ведь.

Валера не встал. Он потянул её к себе, и они наконец столкнулись — отчаянно, сильно, до хруста в ребрах. Он уткнулся лицом, вдыхая знакомый, родной запах яблок и свежести, который не смогли вытравить никакие московские проспекты. Рита крепко зажмурилась, обнимая его за шею, чувствуя, как его широкие плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

— Я вчера... я вчера чуть с ума не сошла, когда увидела, как ты за такси бежишь, — прошептала она ему в ухо, перебирая пальцами его кудрявые волосы. — Ты бежал, спотыкался... Я кричала водителю, чтобы остановил, а он не слушал. Я думала, если ты под колеса упадешь, я прямо там, в этой машине, умру.

— Я бы догнал, Рит, — хрипло ответил он, крепче сжимая её в объятиях. — Я бы до самого Владивостока за этой машиной бежал, если бы точно знал, что ты там.

Они сидели на корточках посреди пустой аллеи сквера, прижавшись друг к другу, и весь огромный, равнодушный город Москва с его миллионами чужих людей перестал для них существовать. Остался только этот сквер, свет фонаря и оглушительная тишина, в которой наконец-то замолчала война.

—————————————

Через полчаса они сидели на деревянной лавочке, тесно прижавшись друг к другу. Валера накинул свою куртку на плечи Риты, а сам сидел в одном свитере, но холода не чувствовал. Его рука крепко сжимала её ладонь, и он не отпускал её ни на секунду, будто боялся, что она снова растворится в сумерках.

— Я больше не вернусь на улицу, Рит, — тихо, но твердо сказал он, глядя на темные окна кинотеатра «Звездный». — Вахит «копейку» купил, бомбить будем. Я работу найду. Дядя твой... я могу к нему в шиномонтаж пойти, хоть колеса крутить, хоть грязь мести. Мне всё равно. Я докажу ему, что я нормальный. Что я могу о тебе позаботиться.

Рита повернула к нему голову и мягко улыбнулась. Она приподнялась и коснулась губами его разбитой скулы, а затем — шрама на губе.

— Не надо грязь мести, Валер. Дядя Олег хороший, он поймет. Мы со всем разберемся. Вместе. Главное, я хочу в Казань вернуться. Я устала от Москвы, тут слишком грязно..

Она достала из кармана ту самую измятую фотографию, которую ей принес Марат, и вложила её обратно в руку Валеры.

— Больше не теряй, ни фото, ни меня.— тихо сказала она.

— Никогда, слово даю— пообещал он.

— Слово держи это, чтобы не было.

Над Измайловским районом загорались первые звезды. Весна наконец-то вступала в свои права, заставляя таять не только лед на дорогах, но и ту тяжелую, казанскую боль, которая так долго не давала им дышать. Они выжили на асфальте. И теперь они были готовы учиться жить на земле.

—————————————————————————
Урааааа!!! Я сама радуюсь, как ребенок.

мой тгк: еронина говорит.