The lilac song][Kai Angel/zavet

Дождь вернулся под вечер — мелкий, косой, он барабанил по стёклам библиотеки, и звук этот был похож на перестук костлявых пальцев. Евангелина сидела за столом прадеда, поджав под себя ногу, и листала пожелтевшие страницы дневника. Дмитрий стоял у окна, глядя, как за мутным стеклом пульсирует зелёный свет оранжереи. Сад не спал. Сад ждал.

— Вот, — сказала Евангелина, и её голос в тишине библиотеки прозвучал неожиданно громко. — Слушай: «...и тогда остаётся лишь Сердце Сада. Корень, из которого вышел он, и в который уйдёт, ежели найти и поразить его огнём или серебром, освящённым в земле предков. Но помни, наследник: ступивший к Сердцу живёт, лишь пока Сердце живо. Разрушишь его — и связь прервётся. Вместе с Садом умрёт и Садовник».

Дмитрий медленно обернулся. Лицо его, без привычной чёрной подводки, казалось моложе и беззащитнее — только красные глаза и бледная кожа напоминали о том, что произошло утром.

— Значит, прадед знал, — сказал он глухо. — Знал, что Сад и Садовник — одно целое.

— Здесь ещё написано про ритуал. Нужно разбить старую лампу в центре оранжереи — ту, что висит над кадкой с сиренью. Она не простая. В ней — первая земля, из которой вырос Сад. Если разбить её и высыпать землю на корни, а потом прочитать вот это...

Она развернула дневник к нему. Дмитрий подошёл, наклонился, вглядываясь в корявый почерк.

— Это на латыни, — пробормотал он. — «Redde animas, redde memoriam, redde quod tuum non est...» Верни души, верни память, верни то, что не твоё.

— Ты знаешь латынь?

— Прадед настоял. Он считал, что наследник должен понимать, что подписывает. — Дмитрий выпрямился и криво усмехнулся. — Значит, завтра я иду в оранжерею, разбиваю лампу, читаю заклинание — и всё. Конец Саду. Конец мне.

— Нет, — Евангелина поднялась со стула. — Не конец тебе. Здесь не сказано, что Садовник умрёт. Сказано — связь прервётся. Ты перестанешь быть Садовником. Станешь просто человеком.

— А если нет? Если я...

— Тогда я пойду с тобой.

Он посмотрел на неё долгим взглядом — недоверие, страх, что-то ещё. За окном вспыхнуло и погасло. Сад будто прислушивался.

— Ты не понимаешь, — сказал Дмитрий тихо. — Если ты войдёшь туда, он тебя не отпустит.

— Я не прошу прощения у растений.

— А зря, — он вдруг фыркнул, и на мгновение в его глазах мелькнула та самая язвительная искра. — Ты не знаешь, насколько он злопамятный. Он до сих пор обижается, что я в прошлом году не дал ему сожрать почтальона. А тут — целая участковая.

Евангелина не выдержала и улыбнулась. Напряжение чуть отпустило.

— Значит, план такой: утром мы выходим из библиотеки, вооружившись нафталином, идём в оранжерею, ты читаешь заклинание, я прикрываю тебя. Если Сад попытается нас убить — у меня есть табельный.

— Ты опять будешь стрелять в цветы?

— Если понадобится.

Дмитрий покачал головой, но улыбка всё-таки тронула его губы — та самая, от которой на щеке появлялась нелепая детская ямочка. Он не стал её прятать.

— Ты сумасшедшая, — сказал он. — Ты это знаешь?

— Знаю. Но я хотя бы не разговариваю с сиренью.

— Тише)

Они замолчали. Дождь усилился. В камине потрескивал огонь — Дмитрий разжёг его час назад, и теперь библиотека была полна дрожащих теней. Запах нафталина смешивался с запахом старой бумаги и чуть-чуть — с запахом дождя, просачивающегося сквозь щели в рамах.

— Если завтра всё закончится, — сказал Дмитрий, не глядя на неё, — ты уедешь?

— Не знаю, — честно ответила она. — Я ещё не думала о «после».

— А я думал. — Он повернулся к ней. — Я думал, что если выживу, то... — он осёкся, сунул руки в карманы джинсов, нервно дёрнул плечами. — Забудь. Глупость.

— Дима.

Он вздрогнул. Она редко называла его по имени. Ещё реже — так, без фамилии, без «Ицков», а просто «Дима». Это имя звучало странно даже для него самого — никто не звал его так с тех пор, как умерла мать. И теперь, услышав его от этой женщины — чужой, колючей, незваной, — он почувствовал, как внутри что-то сдвинулось.

— Что? — спросил он глухо.

— Не надо «забудь». Ты что-то хотел сказать.

Он молчал. Евангелина подошла ближе — не вплотную, но так, что он чувствовал тепло её тела. Она была ниже его почти на голову, но сейчас, в свете камина, казалась не меньше, а наоборот — надёжной, как скала.

— Я хотел сказать... — он запнулся, подбирая слова, — что если завтра я не умру, то я хочу... я хочу попробовать. Жить. Не прятаться. Не бояться. И я хочу, чтобы ты...

Он не договорил. Потому что она вдруг подняла руку и коснулась его щеки — той самой, с ямочкой. Пальцы были тёплые, чуть шершавые от рукоятки пистолета, и от этого прикосновения у него перехватило горло. Он замер, боясь спугнуть момент, боясь, что она сейчас отдёрнет руку и скажет что-нибудь дежурное — «это всё адреналин», «мы просто устали». Но она не сказала.

— Ты не умрёшь, — произнесла она тихо. — Я тебе не позволю.

А потом встала на цыпочки и поцеловала его.

Это был не тот поцелуй, что случается в фильмах — красивый, под музыку, с правильного ракурса. Это был поцелуй двух измученных людей, которые целый день убегали от смерти и вдруг поняли, что живы. Он вышел неловким, почти неуклюжим: она промахнулась и попала не в губы, а в уголок рта, а он вздрогнул и чуть не отшатнулся. Но потом его руки сами собой легли на её талию, а её пальцы зарылись в его волосы — жёсткие, спутанные. И всё встало на свои места.

— Можно? — выдохнул он, сам не зная, о чём спрашивает. О поцелуе? О большем? О разрешении быть рядом?

— Можно, — ответила она. — Всё можно.

И тогда он перестал сдерживаться.

Это не было похоже на страсть в её обычном понимании. Скорее — на долгий, мучительный выдох после многолетнего бега. Он целовал её медленно, будто пробовал на вкус каждую секунду, и его руки двигались осторожно, почти робко, словно он боялся, что она сломается. Но она не ломалась. Она отвечала — так же медленно, так же вдумчиво, запуская пальцы под его футболку, ведя ладонями по рёбрам, чувствуя, как бьётся его сердце — часто, загнанно, как у пойманной птицы.

Они опустились на старый диван, стоявший в углу библиотеки, — тот самый, на котором Дмитрий в детстве читал сказки, пока мать ещё была жива. Евангелина потянула вверх его футболку, и он помог ей снять её, путаясь в рукавах. Она коснулась губами его ключицы, и он зашипел сквозь зубы, то ли от боли, то ли от наслаждения, а его руки уже расстёгивали пуговицы её рубашки — одну за другой, неловко, медленно, потому что пальцы дрожали.

— Ты дрожишь, — прошептала она.

— Я не...

— Это не страшно. Я тоже.

Она взяла его лицо в ладони и поцеловала снова — глубже, увереннее, и он тихо застонал ей в губы. Одежда падала на пол: её рубашка, его джинсы, её брюки, его ремень с цепочкой, звякнувший о паркет. Кожа к коже. Он был худым, но в его руках чувствовалась неожиданная сила, когда он притянул её ближе. Она обвила ногами его талию, чувствуя, как по телу разливается тепло — не обжигающее, а мягкое, как свет камина.

— Ева... — выдохнул он, уткнувшись лбом в её плечо.

— Что?

— Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Это только начало.

Она подалась навстречу, и он вошёл в неё — медленно, осторожно, словно боялся причинить боль. Она ахнула и прикусила губу, и тогда он замер.

— Больно?

— Нет... — она сглотнула, прислушиваясь к ощущениям, — ...нет. Продолжай.

Он продолжил. Медленно, ритмично, с каждым движением всё глубже погружаясь в неё и в то странное чувство, которое не имело названия. Это не было просто сексом. Это было возвращением домой. Это было «ты не один». Это было «я тебя вижу — настоящего, без маски». Их тела двигались в такт, дыхание сбивалось, а за окнами...

За окнами бушевал ад.

Они не сразу заметили, что стёкла дрожат. Не сразу услышали, как снаружи нарастает низкий, утробный гул — не ветер, не гром, а живой, злой, голодный звук. Сад понял. Сад почуял. Там, в темноте, среди мокрых ветвей и цепких корней, что-то огромное и древнее взревело от ярости.

Его еду — его тёплую, живую, вкусную еду — у него отобрали. Заперли в доме. Не пускают. И теперь... теперь они делают это. Сад не знал слов. Он не знал, что такое «близость» или «любовь». Но он чувствовал. Чувствовал, как эмоции захлёстывают дом — эмоции, которыми он мог бы питаться, но не мог дотянуться. Чувствовал, как бьются два сердца, как сбивается дыхание, как разливается в воздухе что-то тёплое, солёное, живое — и недоступное.

Это было невыносимо.

Зелёная вспышка озарила сад. Ветви сирени хлестнули по стеклу оранжереи так, что оно пошло трещинами. Корни взметнулись из-под земли, оплетая дом, сжимая его, как удав сжимает добычу. В библиотеке задребезжали стёкла. Одна из створок треснула, и в комнату ворвался ветер — влажный, ледяной, пахнущий сиренью.

Евангелина вскрикнула. Дмитрий инстинктивно прижал её к себе, укрывая собой, и обернулся к окну.

— Он... он чувствует, — прошептал он. — Он знает.

— Что знает?

— Что ты моя.

Он сам не понял, откуда взялись эти слова. Возможно, они шли не от разума, а от того животного, первобытного, что проснулось в нём минуту назад. Евангелина посмотрела на него — глаза широко распахнуты, щёки раскраснелись, волосы растрепались, — и вдруг рассмеялась. Смех был нервным, сорванным, но в нём не было страха.

— Пусть знает, — сказала она. — Пусть подавится.

И притянула его обратно к себе.

То, что произошло дальше, было уже не медленным и осторожным, а отчаянным, почти яростным. Сад колотился в окна, стучал ветвями, выл, рычал, швырял в стены комья земли, но они уже не обращали внимания. Они были заняты. Заняты тем, что открывали друг друга заново — с каждым прикосновением, с каждым поцелуем, с каждым движением. Он чувствовал её тепло изнутри, она чувствовала его дрожь. Их стоны смешивались с шумом дождя, и в этом смешении было что-то почти ритуальное — как если бы сама жизнь бросала вызов смерти, притаившейся за порогом.

Он кончил, уткнувшись в изгиб её шеи, и она последовала за ним через несколько мгновений, выгнувшись дугой и вцепившись ногтями в его плечи. А потом они лежали, сплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша, и слушали, как за окнами затихает разъярённый Сад.

— Ты слышишь? — прошептала она.

— Тишина.

— Он успокоился?

— Нет, — Дмитрий усмехнулся и поцеловал её в висок. — Он обиделся. Сидит там, надутый, как сыч. Думает: «Я им устрою. Я им такое устрою. Вот прям завтра».

— Завтра, — повторила она. — Завтра мы сами ему устроим.

Он ничего не ответил. Только прижал её крепче, укрывая старой косухой — единственным, что осталось от его гардероба, не разбросанного по полу. Она положила голову ему на грудь и закрыла глаза.

Где-то за окнами, в мокрой тьме, Сад стоял у самого дома, глядя на запертую дверь, за которой пахло нафталином, жизнью и чем-то ещё — чем-то, чего он не мог понять, не мог поглотить, не мог отнять. И это бесило его больше всего.

Ничего. Завтра он их достанет. Завтра они выйдут. И тогда он покажет им, кто здесь хозяин.

А пока — дождь. И тишина. И два сердца, бьющихся в унисон.

Утро пришло серое, туманное, но без дождя. Евангелина проснулась первой — от холода, пробравшегося под косуху. Рядом, свернувшись калачиком и смешно нахмурив брови во сне, лежал Дмитрий. Она посмотрела на него — на это бледное лицо с острыми скулами, на длинные ресницы, на ямочку, которая не исчезала даже теперь, — и почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не страх. Что-то большее.

— Доброе утро, — прошептал он, не открывая глаз.

— Ты не спишь?

— Сплю. Но ты так смотришь, что даже мёртвый проснётся.

Она фыркнула и пихнула его в плечо. Он открыл глаза — Усталые, но спокойные.

— Готова? — спросил он.

— Нет. Но идти надо.

Они оделись в тишине. Дмитрий натянул джинсы и футболку, застегнул косуху. Евангелина поправила кобуру, проверила обойму. В углу библиотеки, на каминной полке, стояла старая банка с нафталином — их главное оружие. Рядом лежал молоток, которым Дмитрий собирался разбить лампу.

— Держи, — он протянул ей маленький пузырёк с резко пахнущей жидкостью. — Формальдегид. Если он полезет к тебе — плесни в него. Он этого не выносит.

— А ты?

— А я пойду к Сердцу. Ты прикрываешь.

— Дима...

— Не надо, — он взял её за руку и сжал. — Всё, что ты хотела сказать, ты уже сказала. Ночью. Я запомнил.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Они подошли к двери библиотеки. С той стороны было тихо — слишком тихо. Сад ждал.

— Ну что, паскуда, — сказал Дмитрий негромко, глядя на дверь. — Ты хотел жрать? Сейчас я тебе устрою.

И распахнул дверь.