The lilac song][Kai Angel/zavet

Верни души

Дверь библиотеки распахнулась, и в лицо ударил запах — густой, приторный, тошнотворный. Сирень цвела повсюду. За ночь ветви проросли сквозь щели, оплели перила, затянули коридор зелёным коконом. Стебельки были мелкими, чахлыми — нафталин не пускал их внутрь, — но снаружи дом, казалось, утопал в лиловом безумии.

— Ничего себе, — выдохнула Евангелина, сжимая в одной руке пузырёк с формальдегидом, а в другой — табельный. — Он что, всю ночь это... растил?

— Обиделся, — мрачно ответил Дмитрий. — Я же говорил — он злопамятный.

Он шагнул вперёд, и ветви ближайшего куста сирени дрогнули, потянулись к нему. Дмитрий плеснул в их сторону из своей банки — резкий химический запах перебил цветочный, — и ветви отдёрнулись, словно обожжённые.

— То-то же, — буркнул он. — Пошли. Держись за мной.

Они двинулись по коридору — медленно, шаг за шагом. Дмитрий шёл первым, разбрызгивая нафталиновую смесь. Евангелина прикрывала тыл. Сад отступал неохотно: ветви шипели, корни под полом ворочались, где-то в глубине дома звенели стёкла. Но запах держал его на расстоянии.

Входная дверь была распахнута настежь — точнее, вырвана с петель и отброшена в сторону. На улице их встретило серое утро, мокрая земля и...

— Боже мой, — прошептала Евангелина.

Оранжерея расцвела. Нет — оранжерея взбесилась. Стеклянный купол светился изнутри густым, пульсирующим зелёным светом. Ветви сирени, плюща, каких-то неведомых растений проросли сквозь стёкла и тянулись в небо, как щупальца. Земля вокруг оранжереи была вспорота корнями — толстыми, узловатыми, покрытыми слизью. Воздух дрожал от низкого гула — Сад пел.

— Он знает, — сказал Дмитрий. — Знает, зачем мы идём.

— И что?

— И он будет драться.

Он повернулся к ней. Лицо его было спокойным — даже слишком. Так выглядят люди, которые уже приняли решение.

— Ева. Если что-то пойдёт не так...

— Не пойдёт.

— Послушай. Если я не смогу договорить заклинание — ты уходишь. Бежишь к воротам и не оборачиваешься. У тебя есть формальдегид, у тебя есть пистолет. Ты выживешь.

— Я не для того сюда шла, чтобы бежать.

— Ева...

— Заткнись и иди, — она толкнула его в плечо. — Я прикрою.

Он посмотрел на неё долгим взглядом — в нём смешались страх, нежность и что-то ещё, чему Евангелина не могла подобрать названия. Потом кивнул.

— Тогда вместе.

Они шагнули на дорожку, ведущую к оранжерее.

Внутри оранжереи было жарко и влажно. Свет пульсировал отовсюду — зелёный, болезненный, как гниющая луна. Растения тянулись к ним со всех сторон, но не нападали. Ждали. Сад играл с ними, как кошка с мышью.

— Сердце там, — Дмитрий указал молотком в центр оранжереи. — Под старой лампой.

Лампа висела на ржавой цепи — старая, медная, с треснувшим стеклом. Внутри неё что-то светилось — не электричество, а другое. Живое. Первая земля, из которой сто лет назад вырос Сад. Сердце.

Дмитрий подошёл к лампе. Евангелина встала за его спиной, готовая плеснуть формальдегид в любую ветку, которая дёрнется.

— Redde animas, — начал Дмитрий, и голос его зазвучал глухо и низко. — Redde memoriam. Redde quod tuum non est.

Верни души. Верни память. Верни то, что не твоё.

Сад замер. Зелёный свет мигнул. Ветви перестали качаться. Казалось, вся оранжерея прислушивается.

— Redde animas, — повторил Дмитрий, и теперь его голос дрожал. — Redde memoriam. Redde quod tuum non est!

Он замахнулся молотком.

И ударил.

Лампа разлетелась вдребезги. Медные осколки брызнули во все стороны, старая земля посыпалась вниз — на корни сирени, на кадку, на каменный пол. Евангелина затаила дыхание.

Ничего.

Секунда. Другая.

Сад тихо рассмеялся.

— И это всё? Сто лет. Сто лет вы, Ицковы, думали, что меня можно уничтожить. А я жив. Я всегда буду жив. Потому что я — это сама жизнь. — Словно кто то шептал.

— Нет, — выдохнул Дмитрий, глядя на осколки. — Нет-нет-нет...

— Дима, — Евангелина схватила его за плечо. — Дима, мы что-то не так сделали?

— Не знаю, — он смотрел на землю, рассыпанную по каменному полу. — Я всё сделал, как написано. Я прочитал заклинание. Я разбил лампу. Я...

Ветви сирени пришли в движение. Медленно, лениво, они потянулись к ним со всех сторон. Евангелина плеснула формальдегидом в ближайшую — та отдёрнулась, зашипев. Но за ней уже тянулись другие. Десятки.

— Ева, — сказал Дмитрий, и в его голосе больше не было ярости. Только усталость. — Беги.

— Нет.

— Ева...

— Я сказала нет.

Она встала рядом с ним, спиной к спине, и выхватила табельный. В левой руке — пузырёк с формальдегидом, в правой — пистолет. Вокруг смыкались ветви. Где-то в глубине оранжереи Сад пел — низко, утробно, почти ласково.

— Я не уйду, — сказала она. — Я обещала.

Дмитрий закрыл глаза. По его лицу текли слёзы — он не замечал их. Всё было кончено. Прапрадед ошибся. Заклинание не сработало. Сад победил.

И тут Евангелина кое-что заметила.

Земля. Та самая, что высыпалась из лампы. Она лежала на каменном полу и... дымилась. Не горела — именно дымилась. Словно что-то внутри неё начинало тлеть.

— Дима, — прошептала она. — Смотри.

Он открыл глаза. Проследил за её взглядом. И увидел.

Земля пульсировала. Из неё поднимался пар — густой, белый, едкий. А потом из неё вырвался первый язычок пламени. Крошечный, синий, почти невидимый.

Сад вздрогнул.

— Не работает, говоришь? — усмехнулся Дмитрий. — Не уничтожить, говоришь?

Он схватил пузырёк с формальдегидом из рук Евангелины и швырнул его в тлеющую землю.

Эффект был мгновенным.

Пламя взревело, взметнулось до потолка, охватило кадку с сиренью. Та, что душила кошку, та, что пила душу Антона, та, что смеялась над ними минуту назад, — загорелась, как факел. Сад взвыл. Это был не звук — это была вибрация, прошедшая по земле, по стенам, по их телам. Вой раненого зверя.

— Бежим! — заорал Дмитрий и схватил Евангелину за руку.

Они рванулись к выходу. За спиной полыхало: огонь пожирал сухие ветви, лизал стёкла, перекидывался на корни. Сирень кричала — теперь уже не словами, а просто звуком, высоким и страшным. Корни бились в агонии, вырываясь из земли, оплетая всё вокруг. Один из них метнулся к Евангелине, но Дмитрий перехватил его и с силой отшвырнул.

— Шевелись! — крикнул он. — Оно сейчас всё рухнет!

Стеклянный купол над их головами треснул. Огромный осколок рухнул вниз и разбился о каменный пол в паре шагов от них. Потом ещё один. И ещё. Оранжерея разваливалась на куски. Огонь вырывался наружу, и дождь, начавшийся снова, шипел, встречаясь с пламенем.

Они выскочили во двор. Позади, в стеклянной громаде, что-то взорвалось — и над поместьем поднялся столб чёрного дыма. Евангелина упала на колени, закашлявшись, хватая ртом холодный воздух. Дмитрий стоял рядом, глядя, как горит его дом. Его тюрьма. Его наследство. Его проклятие.

Всё было кончено.

Огонь пожирал оранжерею, библиотеку, старые стены. Чад, копоть, дым. А потом — тишина. Только шипение дождя по углям.

Дмитрий смотрел на огонь. На лицо его падали отблески пламени — красные, оранжевые, жёлтые. По щекам текли слёзы, смешиваясь с сажей и грязью. Он не вытирал их. Он просто смотрел.

— Дима... — позвала Евангелина.

Он не ответил.

— Дима, всё кончено. Мы справились.

Он медленно обернулся. И Евангелина увидела его глаза. Зрачки были расширены на весь радужку. Губы дрожали. Он смотрел сквозь неё — туда, где ещё минуту назад стояла оранжерея.

— Она там, — сказал он.

— Кто?

— Мама. И Манька. И Антон.

— Дима, послушай...

— Ты слышишь? — он вдруг улыбнулся, и улыбка эта была страшнее всего, что она видела за последние дни. — Они поют. Сад всегда поёт. Даже когда горит.

— Там никого нет, — Евангелина взяла его за плечи, встряхнула. — Сад мёртв. Ты свободен.

— Свободен? — он перевёл взгляд на неё, и на мгновение ей показалось, что он узнаёт её. — Нет, Ева. Я не свободен. Я никогда не был свободен. Я — Сад. Сад — это я. Связь прервалась, но... — он коснулся виска, словно прислушиваясь к чему-то, — ...но корни остались. Здесь. В голове. Они всё ещё поют.

— Дима...

— Всё хорошо, — сказал он. — Правда. Теперь хорошо. Тишина.

И он улыбнулся. Опять. Той самой улыбкой — с ямочкой, — но теперь от неё веяло не теплом, а холодом. Как от стекла.

Пожар тушили несколько часов. Приехали машины, люди в касках, кто-то кричал, кто-то разматывал шланги. Евангелина стояла в стороне, завёрнутая в чьё-то одеяло, и смотрела, как чёрный остов поместья дымится под утренним дождём.

Саша приехал через сорок минут после её звонка. Он выскочил из машины, подбежал к ней, обнял — молча, крепко, по-братски.

— Ты жива, — сказал он. — Жива, жива, жива...

— Я жива.

— А Ицков?

Она не ответила. Только кивнула в сторону санитарной машины, стоявшей у самых ворот.

Дмитрия нашли через час после пожара. Он сидел на мокрой траве, в нескольких метрах от горящей оранжереи, и разговаривал с кустом сирени — единственным, что уцелело. Когда к нему подошли, он не сопротивлялся. Только спросил: «Вы тоже слышите пение?»

Три дня спустя Евангелина стояла у высокого забора с табличкой «Психиатрическое отделение №4», и ветер трепал её волосы. Документы у неё приняли час назад. Вещи Дмитрия — то, что осталось, — уместились в один рюкзак. Кольцо прапрадеда сняли и отдали ей. Она сжимала его в кулаке, чувствуя, как холодит ладонь обсидиан.

Её пустили — как участкового, как свидетеля, как ту, что была с ним в последние часы перед пожаром. Палата оказалась маленькой, с белыми стенами и зарешеченным окном. На подоконнике стоял горшок с фиалкой — медсестра поставила для уюта.

Дмитрий сидел на кровати, в больничной пижаме, и смотрел в окно. Когда она вошла, он обернулся — и на мгновение ей показалось, что перед ней прежний Дима: бледный, с острыми скулами, с тёмными кругами под глазами. Но зрачки были слишком широкими, а взгляд — слишком спокойным. Не затравленным, не язвительным, а именно спокойным. Как вода, в которой утонуло небо.

— Привет, — сказала Евангелина, садясь на стул рядом с кроватью.

— Привет, — отозвался он. Голос его звучал ровно, почти ласково. — Ты знаешь, я думал, будет страшно.

— Что?

— Сойти с ума. Но нет. Здесь даже уютно.

— Дима...

— Сад всё ещё здесь, — он коснулся виска кончиками пальцев. — Но уже не орёт. Шепчет. Иногда даже приятно. Как колыбельная. Он говорит, что скучает. Что ему холодно там, под землёй. Но ты не бойся — он тебя больше не тронет. Я ему запретил.

Он говорил это так буднично, словно рассказывал о погоде. Евангелина смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

— Ты придёшь ещё? — спросил он, и в его голосе мелькнула прежняя, детская уязвимость.

— Конечно, — ответила она.

Она поднялась со стула, собираясь уходить. Наклонилась, чтобы поцеловать его в щёку — коротко, по-дружески. Но в последнее мгновение он повернул голову, и её губы встретились с его губами.

Это был не поцелуй — это был ожог.

От него пахло сиренью. Той самой — густой, приторной, кладбищенской. И ещё — лекарствами, больничной кашей, безумием и бесконечной, невыразимой тоской. Он целовал её медленно, почти благоговейно, как прикасаются к святыне, которую больше никогда не увидят. Его губы были холодными и дрожащими, а пальцы — он поднял руку и коснулся её скулы — ледяными, как у покойника.

И страшнее всего было то, что где-то там, внутри этого поцелуя, прятался Сад. Не злой, не голодный — побеждённый, умирающий, но всё ещё живой. Сад, который шептал его губами. Сад, который прощался.

Евангелина отшатнулась, хватая ртом воздух. По щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда они начались.

— Прости, — сказал Дмитрий одними губами. — Я просто хотел...

Она не дослушала. Развернулась и вышла из палаты, почти бегом. В коридоре её догнал запах сирени — последний, слабый, как эхо. Она прислонилась спиной к холодной стене и сползла вниз, зажимая рот ладонью. Слёзы душили её, рвались наружу беззвучным воем. Она плакала об Антоне, который смотрел в темноту и пропал. Плакала о Диме, который стал темнотой — и впустил её в себя. Плакала о себе — о себе двадцатичетырёхлетней, которая дважды теряла тех, кого любила, и оба раза не смогла спасти.

Через несколько минут она поднялась, вытерла лицо рукавом и вышла на улицу. Села в машину. Дождь барабанил по крыше — мелкий, серый, бесконечный. Она опустила голову на руль и закрыла глаза.

Антон смотрел в темноту. И пропал.
Дима стал темнотой. И жив.

А она...

Она всё ещё здесь. Где-то посередине. Между светом, который не могла разжечь, и тьмой, которую не могла забыть.

И сиренью. Которая больше не пахнет.


привеет. и я вилкас или вилка. это мой первый законченный фф. искренне надеюсь что вам понравилось я думаю это не последний. ставьте звезды! и если вам понравилось то у меня есть тгк (@w1lkas) там я выкладываю посты о ботах (дада я пишу ботов в основном по диме в c.ai и их там дофига каждый бот пишу старательно и иногда принимаю идеи/запросы) и раз уж я решила писать фф то думаю посты там будут и про это. поэтому жду вас там!