The lilac song][Kai Angel/zavet

Пикап Дмитрия она заметила на выезде с рынка — старый, ржавый, с помятой дверью. Он как раз выруливал на дорогу, взвизгнув шинами по мокрому асфальту. Евангелина, не думая, прыгнула в свою «Ладу» и повернула ключ зажигания. Мотор кашлянул и завёлся с третьего раза. Она надавила на газ.

Она не знала, зачем едет. Не знала, что скажет ему. Но этот взгляд — красные, опухшие глаза, царапины на руках, канистра с отравой, — он не выходил из головы. Что-то сломалось в этом человеке. Что-то страшное произошло между ним и Садом. И если сейчас дать ему уехать, он сделает глупость. Или сделает то, что задумал — а она потом никогда не узнает правду.

— Чёрт, — прошептала она, вжимая педаль в пол. — Чёрт, чёрт, чёрт...

Пикап мчался по трассе, не разбирая дороги. Евангелина держалась метрах в ста позади, стараясь не упустить его из виду. Сердце колотилось. Голова всё ещё гудела после сотрясения, но адреналин глушил боль. Она смотрела на мелькающий впереди грязный номер и пыталась понять, что делать.

Остановить его? Вызвать подмогу? Саша сказал бы: «Не лезь одна». Но Саша не видел его глаз. Не видел, как он сжимал канистру — так, будто это была не отрава, а спасение. Или оружие. Или и то, и другое.

Впереди показался поворот — узкая грунтовка, ведущая к Лунной. Пикап свернул, подняв веер грязи. Евангелина — за ним. Ветки хлестали по стёклам, ямы сотрясали машину, но она не сбавляла скорость. Ещё немного — и они выехали к воротам поместья.

Пикап замер у самых створок. Дмитрий выскочил из кабины, даже не заглушив мотор, и бросился к воротам. В одной руке — канистра, в другой — ключи от дома. Евангелина вылетела следом.

— Ицков! — крикнула она. — СТОЯТЬ!

Он замер. Спина напряглась, плечи под косухой закаменели. Медленно — очень медленно, словно каждое движение давалось ему с боем, — он обернулся.

И Евангелина увидела его лицо. По-настоящему увидела — без привычной язвительной маски. Это было лицо человека, который переступил какую-то черту и уже не вернётся. Красные, воспалённые глаза. Искусанные в кровь губы. На скулах — грязь и царапины.

— Уезжайте, — сказал он глухо. — Не сейчас. Пожалуйста.

— Что случилось? — она шагнула ближе.

— Ничего.

— У вас руки в крови. Вы купили отраву. Вы бежали с рынка, как будто за вами черти гнались. Что. Случилось?

Он молчал. Только пальцы сильнее сжали ручку канистры.

— Дмитрий, — она впервые назвала его по имени, и он вздрогнул, — я просто хочу понять. Я видела ваш взгляд. Я знаю этот взгляд. У Антона был такой же. Вы что-то знаете, и я...

— Антон, — перебил он, и в голосе его прозвучала такая горечь, что Евангелина осеклась. — Вы всё про Антона, да? Вы думаете, я убил его? Думаете, я псих и держу трупы в оранжерее?

— Я этого не говорила.

— Не надо. Я вижу. Вы смотрите на меня так же, как смотрел он — сначала с интересом, потом с подозрением. А потом он вошёл в Сад. И знаете, что случилось? — он шагнул к ней, и голос его сорвался на крик. — Сад его сожрал! Не тело — душу! Выпил, как воду, и оставил пустую оболочку! И эта оболочка ушла домой, к вам, и вы, наверное, думали, что он просто устал, просто нервничает, просто работа... А это был уже не он!

Евангелина отшатнулась. Слова ударили под дых, вышибли воздух из лёгких.

— Что... — прошептала она. — О чём вы?

Дмитрий замолчал. Плечи его опустились. Ярость ушла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя только пустоту.

— Я не хотел этого говорить, — сказал он тихо. — Я не хотел, чтобы вы знали. Потому что это ничего не изменит. Антона не вернуть. Он стал частью Сада. Его воспоминания, его чувства, его... — он осёкся. — Сад питается не кровью. Он питается душой. Эмоциями. Памятью. И когда он выпивает человека до конца, тот исчезает. Не умирает — исчезает. Как будто его никогда не было.

Евангелина смотрела на него, не в силах пошевелиться. В голове звенела пустота. Антон. Её Антон. Его больше нет. Нигде. Ни в каком подвале, ни в какой тюрьме, ни в каком бегах. Его душа растворена в корнях и цветах.

— Откуда вы знаете? — спросила она, и голос её прозвучал чужим, сдавленным. — Откуда вы знаете, что он... что Сад...

— Потому что я это видел, — ответил Дмитрий. — Когда мне было семь, Сад забрал мою мать. Я видел, как она вошла в оранжерею и не вышла. А сегодня ночью... — голос его дрогнул, — сегодня ночью он убил мою кошку. Задушил. Просто чтобы наказать меня. Потому что я не дал ему сожрать вас.

Он поднял на неё глаза. И в этих красных, затравленных глазах Евангелина увидела то, чего не видела раньше: не безумие, не агрессию, не маску. А бесконечную, неизбывную вину.

— Я не смог спасти Антона, — сказал он. — Я не смог спасти мать. Я не смог спасти даже чёртову кошку. Но я могу остановить это сейчас. Пока Сад не добрался до вас. Пока он не добрался до кого-нибудь ещё.

Он поднял канистру.

— Я сожгу его. Вместе с собой. Так будет правильно.

И тут Евангелина очнулась.

— Нет, — сказала она. — Нет.

Она шагнула к нему — быстро, решительно, — и схватила за руку, которой он сжимал канистру.

— Вы не умрёте, — сказала она твёрдо. — И я не уйду. Хватит. Хватит решать за других. Если Сад забрал Антона, я хочу знать. Я хочу видеть. Я хочу понять.

— Вы не понимаете...

— Так объясните! — она почти кричала. — Вы сказали, что Сад питается эмоциями и памятью. Значит, где-то там — память Антона. Где-то там — его душа. Может, не вся. Может, только осколки. Но если есть хоть шанс...

— Шанса нет, — отрезал он. — Я здесь уже много лет. Я знаю Сад. Он не отдаёт то, что забрал.

— А вы пробовали?

Он замолчал.

— Вы пробовали вернуть свою мать? — продолжала Евангелина. — Вы пробовали бороться не с Садом, а за то, что он забрал?

Дмитрий смотрел на неё. В его глазах что-то дрогнуло.

— Я не знаю как.

— Тогда давайте узнаем вместе, — сказала она. — У вас библиотека, полная дневников прапрадеда. У меня — значок и доступ к архивам. И ещё у меня есть личная причина. Очень личная.

Она отпустила его руку.

— Вы не один, Дмитрий. Уже нет.

Он долго молчал. Ветер трепал его чёрные волосы, где-то в оранжерее тихо звенело стекло. Канистра всё ещё была зажата в его пальцах.

Потом он медленно опустил её на землю.

— Хорошо, — сказал он. — Я покажу вам. Но если Сад попытается...

— Я знаю, — перебила она. — Я готова.

Он посмотрел на неё — долгим, странным взглядом, в котором смешивались недоверие, страх и что-то ещё, чему она пока не могла подобрать названия. Потом отвернулся и толкнул ворота.

— Идёмте. Только тихо. Он слушает.

И они вошли в Сад вместе.