The lilac song][Kai Angel/zavet

Проснулся он от тишины.

Это было странно — обычно по утрам его будила Манька. Трёхцветная кошка с наглой мордой и привычкой ходить по лицу в пять утра, требуя завтрака. Она появилась в поместье три года назад — тощая, блохастая, с порванным ухом, — и осталась. Не потому, что Дмитрий её приютил, а потому что она сама решила: этот дом — её. Он не спорил. Манька была единственным живым существом, которое не боялось Сада. Сад её не трогал — то ли брезговал, то ли считал частью экосистемы. Кошка ловила мышей, спала на старых книгах и иногда снисходила до мурчания, сидя у Дмитрия на коленях.

Этим утром она не пришла.

Дмитрий открыл глаза и уставился в потолок. В доме было холодно и подозрительно спокойно. Плющ в коридоре замер, стёкла оранжереи не звенели, кольцо на пальце было прохладным, но не ледяным. Сад притих. Это могло означать что угодно — от «я успокоился» до «я замышляю гадость».

— Манька? — позвал он хрипло.

Тишина.

Он сел на кровати, спустил ноги. Казаки стояли у двери, заляпанные грязью после вчерашней драки. Грабли валялись в коридоре. В доме царил бардак, и где-то в глубине этого бардака должна была спать трёхцветная тварь, свернувшись клубком на стопке книг или в старом кресле.

— Манька! — громче.

Ничего.

Дмитрий почувствовал, как внутри холодеет. Он обошёл библиотеку, потом гостиную, потом кухню. Проверил все кресла, все подоконники, все коробки, в которые она любила залезать. Пусто. Он вышел в коридор, переступая через обломки упавшего портрета и рассыпанные книги. Плющ висел неподвижно. Слишком неподвижно. Он не рос, не тянулся, не шевелился — притворялся мёртвым.

— Где она? — спросил Дмитрий у стен.

Стены молчали.

Он выскочил во двор. Утро было серым и туманным, мокрая трава чавкала под ногами. Оранжерея стояла тихая, стеклянная, и внутри не горел зелёный свет. Но запах сирени был гуще обычного. И к нему примешивалось что-то ещё — сладковатое, неприятное, похожее на запах сырой земли и гниющего мяса.

— Манька! — крикнул Дмитрий в туман. — Манька, иди сюда, зараза!

Тишина. А потом — едва слышный шорох. Где-то на заднем дворе, за оранжереей, где росли старые кусты шиповника.

Он побежал. Шлепанцы скользили по грязи, ветки хлестали по лицу, но он не замечал. Задний двор был самой запущенной частью поместья — туда он почти не заходил. Кусты разрослись так, что образовали почти стену, и среди колючих ветвей что-то белело. Что-то маленькое, пушистое, с рыжим пятном.

Хвост.

Трёхцветный хвост с белым кончиком торчал из куста, зажатый между ветками, словно кто-то специально оставил его снаружи.

— Нет, — выдохнул Дмитрий. — Нет, нет, нет...

Он бросился к кусту, не чувствуя, как шипы рвут одежду и кожу. Руки дрожали. Он вцепился в ветки и начал раздирать их в стороны, ломая, выкручивая, вырывая с корнем. Шипы впивались в ладони, кровь смешивалась с грязью, но он не останавливался.

— Отдай! — рычал он, не понимая, к кому обращается — к кусту, к Саду, к самому мирозданию. — Отдай её, сволочь!

Ветки поддались. Куст разошёлся, открывая то, что прятал внутри.

Манька лежала в гнезде из корней. Она была цела — ни крови, ни ран, — но неестественно вывернута. Глаза открыты. Пасть приоткрыта, словно в беззвучном крике. А вокруг шеи — туго, до жути туго — обвивался тонкий зелёный стебель. Сиреневый стебель.

Она не просто умерла. Её задушили.

Дмитрий замер. Руки, только что яростно ломавшие ветки, повисли плетьми. Он смотрел на кошку — на свою единственную кошку, на свою вредную, наглую, мурчащую Маньку, — и не мог вдохнуть.

— За что? — прошептал он. — За что, ты, мразь?

Сад не ответил. Но где-то в глубине оранжереи тихо, едва слышно, скрипнуло стекло. Словно смех.

Дмитрий упал на колени — прямо в грязь, в колючки, в мокрую траву. Он протянул руки и осторожно, как мог, вытащил кошку из гнезда корней. Стебель всё ещё был на шее. Он разорвал его пальцами, чувствуя, как сок жжёт ссадины. Манька была холодной. Уже давно.

— Прости, — сказал он, и голос сорвался. — Прости меня. Я не уберёг. Я не смог.

Он прижал её к груди и заплакал. Не так, как плачут в романах — скупо, благородно, одной скупой слезой. Нет — он зарыдал в голос, по-детски, взахлёб, захлёбываясь слезами и соплями. Его трясло, плечи ходили ходуном, а из горла вырывался вой — низкий, животный, страшный. Он плакал о кошке, которую подобрал три года назад и которая была единственным тёплым существом в этом проклятом доме. Плакал о матери, которую Сад сожрал, когда ему было семь. Плакал об отце, который сбежал. Плакал о себе — о себе двадцатичетырёхлетнем, который не может уйти, не может умереть, не может никого спасти.

Слёзы смешивались с грязью и кровью на его лице. Он раскачивался взад-вперёд, баюкая мёртвую кошку, и шептал что-то бессвязное — то ли проклятия, то ли молитвы, то ли просто её имя.

Потом он затих.

Сколько времени прошло — он не знал. Но когда он поднял голову, туман рассеялся, небо стало выше, а боль внутри сменилась чем-то другим. Холодным. Спокойным. Чистым, как лезвие.

Он встал. Отнёс Маньку в дом, завернул в свой старый чёрный кардиган — она любила на нём спать — и положил на стол в библиотеке. Хоронить будет позже. Сначала — дела.

Он умылся ледяной водой, кое-как оттёр грязь с лица, переоделся в чистое чёрное — футболка, джинсы, косуха. Подводка смылась еще от сна и слез пролитых Маньке, но подводить заново не было сил. Он посмотрел в зеркало — на него глядел мертвец с красными глазами и белым лицом.

— Ну и рожа, — сказал он своему отражению. Отражение не ответило.

Он взял ключи от старого отцовского пикапа — тот ещё заводился, иногда, если повезёт, — и вышел из дома.

Рынок в райцентре по пятницам гудел, как улей.

Евангелина не планировала сюда ехать. Она вообще ничего не планировала с тех пор, как выписалась из больницы. Врач сказал: «Покой, минимум нагрузок, никакой работы». Саша позвонил трижды, требовал отчёта, угрожал приехать и запереть её в квартире. Она отшутилась, соврала, что отдыхает, и повесила трубку.

Но оставаться в четырёх стенах было невыносимо. Запах сирени — приторный, липкий, — казалось, пропитал всё: подушку, одежду, волосы. В ушах до сих пор звенел голос из сна. Она пыталась убедить себя, что это последствия сотрясения. Галлюцинации, нервы, переутомление. Но в глубине души знала: это не галлюцинации. Это Сад.

И он звал её.

Она поехала на рынок просто чтобы отвлечься. Купить что-нибудь — фруктов, может, хлеба, — притвориться нормальным человеком, у которого обычная суббота. Но ноги сами принесли её в садоводческий ряд. Она стояла перед прилавком с какими-то пакетиками семян, горшками и бутылками удобрений и смотрела на них невидящим взглядом.

А потом краем глаза заметила чёрное пятно в толпе.

Дмитрий стоял в нескольких шагах от неё, у прилавка с химикатами. Вид у него был... страшный. Даже для него. Грязные джинсы, накинутая на плечи косуха с потёками засохшей грязи. Руки исцарапаны в кровь, на шее — багровая царапина. Лицо бледнее обычного, волосы всклокочены. Но страшнее всего были глаза — красные, опухшие, с диким, затравленным блеском. Глаза человека, который только что что-то потерял.

— Мне нужно что-то от корней, — услышала она его голос. — Самое сильное, что есть.

Продавец — пожилой мужик в фартуке — покосился на него с подозрением.

— От каких корней? Для сада или...

— Для всего, — отрезал Дмитрий. — Чтобы ничего не росло. Вообще ничего. Лет пять.

— Ну, есть гербициды сплошного действия... Но это ж землю убить. Надолго.

— Давайте.

Евангелина замерла. Он собирался уничтожить Сад. Тот самый Сад, который был его домом, его тюрьмой, его проклятием и его единственным наследством. Что-то случилось. Что-то страшное.

Она сделала шаг вперёд, хотела окликнуть — и тут он обернулся.

Их взгляды встретились. На секунду в его глазах мелькнуло узнавание. Потом — паника. Потом — злость. Он схватил канистру, которую протянул продавец, бросил на прилавок смятые купюры и рванулся прочь, даже не взяв сдачу.

— Ицков! — крикнула Евангелина. — Дмитрий! Подожди!

Он не обернулся. Чёрная косуха мелькнула в толпе и исчезла.

Евангелина стояла посреди садоводческого ряда, сжимая в руке некупленный пакетик с семенами укропа, и смотрела ему вслед. Сердце колотилось. В голове крутились обрывки мыслей: его руки, его глаза, канистра, «чтобы ничего не росло», что-то случилось, что-то случилось, что-то случилось...

Она не знала, что именно произошло. Но одно было ясно: если она не вмешается прямо сейчас, если не узнает правду, — Сад умрёт. А вместе с ним умрёт и единственная ниточка, ведущая к Антону.

Она бросила пакетик с семенами обратно на прилавок и пошла к выходу — быстрее, быстрее, почти побежала.

Она должна была успеть.