The lilac song][Kai Angel/zavet

В ту ночь Сад взбесился.

Дмитрий понял это сразу, как только стемнело. Он сидел в библиотеке, пытаясь отвлечься — крутил старый винил, листал потрёпанный томик Бодлера, даже попробовал рисовать в блокноте, чего не делал уже много месяцев. Ничего не помогало. Кольцо на пальце жгло так, словно обсидиан раскалили в печи. В висках стучало, в ушах звенело, а по стенам дома то и дело пробегала дрожь — едва заметная, но отчётливая, как сердцебиение огромного зверя.

Сад был недоволен.

Он знал, почему. Женщина — та самая, с острыми скулами и колючим взглядом, — пришла и ушла. Живая, тёплая, полная эмоций. Сад почуял её за мгновение до того, как она толкнула ворота, и проснулся с голодом, какого Дмитрий не ощущал уже год — с тех самых пор, как здесь был Антон. Сад ждал. Сад приготовился. Сад уже почти попробовал её на вкус — через запах, через вибрацию шагов по мокрой земле, через биение её сердца.

А Дмитрий её прогнал.

Он, страж, садовник, потомок Ицковых, — он, чья кровь должна была служить Саду, — взял и вышвырнул добычу за ворота. Хуже того: он угрожал Саду. Сказал, что сожжёт его.

Сад такого не прощал.

— Ты не получишь её, — сказал Дмитрий вслух, не отрываясь от блокнота. — Даже не думай.

В ответ за окном вспыхнул зелёный свет. Короткий, как удар молнии. Дмитрий вздрогнул и уронил карандаш. А потом началось.

Сначала зазвенело стекло. Где-то в глубине оранжереи — он слышал это отчётливо, хотя между ним и стеклянным куполом было три двери и длинный коридор, — лопнула одна из старых рам. Потом другая. Потом третья. Звук был резкий, хрустальный, почти музыкальный, но от него мороз продрал по коже. Сад бил свои собственные стёкла. Зачем? Чтобы напугать его? Чтобы показать, что он может разрушить сам себя, если захочет?

— Прекрати! — рявкнул Дмитрий, вскакивая.

Сад не прекратил. Наоборот: по дому прошла вторая волна дрожи, сильнее первой. С книжных полок попадали книги, со стены сорвался и рухнул старый портрет прадеда, виниловая пластинка заела, и из динамиков понёсся низкий, вибрирующий гул — даже не музыка, а инфразвук, от которого заныли зубы.

Дмитрий выскочил из библиотеки в коридор. Стены здесь были увиты плющом — старым, многолетним, который пророс сквозь кладку ещё при прадеде. Дмитрий никогда не срезал его, потому что плющ был частью Сада, а Сад не любил, когда его обрезают. Но сейчас плющ шевелился. Медленно, как змеи, его плети ползли по стенам, оплетали дверные ручки, затягивали проёмы.

— Ты что, серьёзно?! — взвыл Дмитрий. — Ты решил запереть меня в собственном доме?!

Плющ не ответил — он просто продолжал ползти. Одна из плетей метнулась к его ноге, и Дмитрий едва успел отскочить. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, но страх быстро сменялся яростью. Той самой яростью, которая помогала ему выживать все эти годы. Которая делала его то ли безумцем, то ли единственным адекватным человеком в радиусе десяти километров.

— Ах так?! — он рванулся к двери, ведущей в сад, перепрыгивая через извивающиеся плети. — Ты хочешь жрать?! Ты решил закатить истерику, потому что я не дал тебе слопать человека?!

Он вылетел на улицу, даже не накинув куртку. Дождь прекратился, но земля была мокрой и вязкой, и шлепанцы тут же утонули в грязи. Воздух пах сиренью — густо, приторно, тошнотворно. Оранжерея светилась. Вся. Каждая стеклянная панель пульсировала зелёным, как гниющий светляк. Внутри что-то двигалось — не разобрать что, но силуэты были огромными, изломанными, неправильными.

— ЭЙ! — заорал Дмитрий, размахивая руками. — ТЫ! РАСТЕНИЕ! Я К ТЕБЕ ОБРАЩАЮСЬ!

Он был похож на сумасшедшего — тощий, в мятой футболке, с размазанной подводкой, босиком в грязных шлепках, он стоял посреди ночного сада и орал на стеклянное здание, как орут на нерадивого соседа.

— Ты думаешь, если ты будешь бить стёкла и пугать меня плющом, я испугаюсь?! Да я с тобой с детства живу! Я тебя знаю! Ты — просто куст! Огромный, наглый, бессмертный куст! И ты не получишь эту женщину, понял?! Она — человек! Она — живая! Она не еда!

В ответ оранжерея взревела. Не закричала, не завыла — именно взревела, низко и утробно, и из-под земли вырвались корни. Настоящие, толстые, как змеи, они вспороли газон, разметали комья грязи и потянулись к Дмитрию.

— О, да ты драться хочешь?! — взвизгнул он, и в этом визге смешались ужас и восторг. — Ну давай! ДАВАЙ!

Он схватил грабли — те самые, что валялись у входа, — и бросился на ближайший корень. Удар пришёлся вскользь, но корень дёрнулся и отпрянул. Дмитрий замахнулся снова, целясь в другой, и заорал что-то нечленораздельное — не слова, а поток ярости, который он копил годами.

— Ты всех уже сожрал! Ты забрал мою мать! — удар. — Ты сожрал Антона! — ещё удар. — Ты разрушил мою жизнь! Ты хочешь жрать, жрать, жрать, а я для тебя кто?! Официант?! Доставка еды?!

Корни наступали. Один обвил его лодыжку и рванул так, что Дмитрий упал лицом в грязь. Грабли отлетели в сторону. Он попытался встать, но второй корень прижал его спину к земле, а третий потянулся к горлу.

— Ну давай, — прохрипел Дмитрий, глядя в пульсирующий зелёный свет. — Сожри меня. Ты же этого хочешь. Я тебе надоел. Я тебе мешаю. Сожри — и останешься один. Навсегда. Без садовника. Без корма. Без крови Ицковых. Потому что я последний. Кроме меня, у тебя никого нет.

Корни замерли.

Зелёный свет мигнул и стал тусклее. Дмитрий лежал в грязи, тяжело дыша, и чувствовал, как хватка на горле ослабевает. Сад думал. Сад взвешивал. Сад, при всей своей бесконечной, нечеловеческой сущности, умел быть прагматичным.

— То-то же, — выдохнул Дмитрий, когда корни окончательно отпустили его и убрались обратно в землю.

Он с трудом поднялся — грязный, мокрый, с саднящей спиной и кровоточащей царапиной на шее. Оранжерея больше не ревела. Только свет ещё теплился внутри — слабый, обиженный, как у ребёнка, у которого отняли конфету.

Дмитрий отряхнулся — насколько это было возможно, — подобрал грабли и побрёл обратно к дому. Плющ в коридоре уже не шевелился. Книги валялись на полу, портрет прадеда треснул в раме, винил заело на одной ноте. Дом выглядел так, словно по нему прошёлся ураган.

— И кто это будет убирать? — спросил Дмитрий в пустоту. — Я, конечно. Как всегда.

Он упал в кресло, не снимая грязных казаков, и закрыл глаза. Тело дрожало от перенапряжения, адреналин медленно отпускал, оставляя после себя свинцовую усталость. Кольцо на пальце было ледяным — Сад отступил, но не сдался.

Он знал, что эта битва — не последняя. Сад был голоден. Сад засёк добычу. И рано или поздно — завтра, через неделю, через месяц — эта добыча снова переступит порог Лунной, 13. А он не сможет сторожить её вечно.

Дмитрий открыл глаза и посмотрел на обрывок рукава, который всё ещё лежал на каминной полке — единственное, что осталось у него от Антона.

— Я не допущу, чтобы это повторилось, — сказал он тихо. — Слышишь? Не допущу.

Сад молчал.

Но где-то в глубине оранжереи цветок сирени медленно, почти незаметно повернул головку в сторону дороги, по которой позавчера уехала женщина.